Я качаю головой.

— Я никогда не получу пять голосов.

— Достаточно одного голоса Тирнона. — Он хмурится, глядя на выражение моего лица. — В чем дело?

— Он сын императора, Леон.

Леон пристально смотрит на меня. Его рот открывается. Закрывается. Снова открывается.

— Все эти годы, и ты никогда...

— Нет, — с трудом выдавливаю я. — Я знала, что он из знати. И все. Он не хотел говорить о своей семье, и я уважала это, потому что сама не особо хотела говорить о своей. Кроме того, ты слышал, чтобы кто-нибудь из гладиаторов или наставников говорил о праве первородства Праймуса?

Он медленно качает головой.

— Нет. Полагаю, если он младший сын, это не имело значения. По крайней мере, до консилиума… если император действительно лишил Роррика права на престол.

Перед глазами появляется лицо Роррика — холодное, жестокое, расчетливое. Есть только одна причина, по которой он постоянно крутится в Лудусе. Он сосредоточен на своей конечной цели — какой бы она ни была.

Убил бы Роррик своего брата?

Да. Убил бы.

Роррик убьет любого, кто встанет у него на пути.

Но тогда… почему он не убил своего отца до того, как тот лишил его статуса наследника?

Я вздыхаю, выкидывая из головы безжалостного сына императора.

— Когда Империус соберется играть в следующий раз?

Леон невесело улыбается.

— Сегодня вечером.

— Хорошо. Я... попробую. — Я поднимаюсь на ноги и направляюсь к двери. Но не могу удержаться и спрашиваю...

— Почему ты мне помогаешь?

Леон смотрит мне в глаза.

— По той же причине, по которой я приехал сюда с тобой. Этого хотела бы Кассия.

Кассия бы накричала на меня, если бы знала, что я оказалась в такой ситуации.

Ты вечно берешь на себя больше, чем следует, Велл. Большинство людей довольствуются кусочком пирога, а ты всегда хочешь весь чертов пирог.

Что бы Леон не увидел на моем лице, он вздыхает.

— Отдохни, пока можешь. Ты выглядишь измученной.

***

— Бей, — говорит Мика и я прикусываю губу, чтобы скрыть ухмылку. Он слишком самоуверенный, не умеет играть и заведомо слабее. Но, по крайней мере, он получает удовольствие.

Общая комната Империуса превратилась в игорный зал. Дейтра, Луциус, Мика и Нерис сейчас играют, и стопка оружия и денег на столе перед ними продолжает расти. По моим быстрым подсчетам, Луциус выиграет этот раунд, если только не поверит блефу Нерис.

Он изучает ее краем глаза. Но поскольку я вижу карты Луциуса, а Дейтра уже сбросила свои, я знаю, что Нерис нечем оправдать легкую ухмылку на ее лице.

— Сбрасываю, — говорит Луциус, и я качаю головой, откидываясь на спинку стула и продолжая точить один из своих кинжалов.

Его внезапное ругательство подсказывает, что они раскрыли свои карты.

Нерис издает радостный возглас и сметает все, что было на столе, к себе.

— А как насчет тебя, Арвелл? — спрашивает Мика, подмигивая. — Хочешь сыграть?

Он знает, что хочу. Несколько часов назад за ужином я загнала его в угол и заключила самую легкую сделку в своей жизни: он приглашает меня поиграть с Империусом, а я знакомлю его с Брионой — девушкой-гладиатором, с которой я разговаривала пару раз.

— Хм, — я притворяюсь незаинтересованной. — Давненько я не играла.

Мика пожимает плечами.

— Это просто для развлечения.

Он улыбается мне, и я поднимаюсь на ноги и направляясь к их углу, где диваны и стулья сдвинуты вокруг одного из круглых столов.

Я сажусь рядом с ним, морщась от боли, когда мои синяки дают о себе знать. Достаю из кармана кошелек, который сейчас тяжелее, чем когда-либо.

— Я в деле.

Дейтра закатывает глаза, явно недовольная моим участием, но молчит.

Нерис раздает карты, и я беру свои, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, пока изучаю расклад.

Мои карты могли быть хуже, но они определенно могли быть и лучше.

Я кладу монету на стол. Меня не интересуют монеты и оружие, которые другие добавляют в банк. Меня интересуют только услуги. И, согласно источнику Леона, они обычно добавляются в банк только через несколько часов, когда империумы начинают скучать и решают увеличить ставки.

В этом раунде они будут внимательно следить за мной, чтобы оценить мои навыки, а это значит, что я проиграю. Если я и научилась чему-то в картах — и в жизни — так это тому, что лучше быть недооцененным.

Я прикидываю расклады в уме, пока мы все открываем по карте. На мгновение я снова оказываюсь в Торне и наблюдаю, как на протяжении многих лет выигрываются и проигрываются сотни судеб.

Жизнь там была борьбой. Но в основном мои руки оставались чисты. Мои решения влияли только на меня и моих братьев.

— Арвелл? — Луциус кивает на мои карты, и тихо ругаюсь. Я сбилась со счета. К счастью, я и так планировала проиграть этот раунд.

— Скидываю.

Мика наконец-то выигрывает раунд, и я не могу не улыбнуться, глядя на его гордую улыбку.

Я кладу еще одну монету и разминаю шею, пока Нерис раздает карты для следующего круга.

Мир вокруг исчезает, и я сосредотачиваюсь только на счете, своих картах и наблюдении за остальными, чтобы уловить их микро-реакции.

Дверь открывается, и входит Тирнон, его широкие плечи почти касаются обеих сторон дверного проема. Его глаза встречаются с моими, он наклоняет голову набок, его губы трогает улыбка.

Прекрасно. Теперь выиграть будет еще сложнее.

С другой стороны, меня по-прежнему недооценивают. Если Тирнон захочет рассказать, насколько я хороша в этой игре, ему придется признаться, что именно он научил меня играть.

— Раздай мне карты, — говорит он, присаживаясь рядом с Нерис. Наклонившись, он проводит пальцем по голубой пасте в маленькой миске на столе и наносит ее под нос. Он морщится, когда «Завеса запаха» медленно начинает светиться, притупляя как его обоняние, так и остроту его вампирских инстинктов, которые в противном случае дали бы ему преимущество во время игры. Та же паста мерцает под носом Дейтры.

Это справедливо. В противном случае вампиры выигрывали бы все раздачи.

Я выигрываю раунд, но вынуждена сбросить карты в следующем.

Глаза Тирнона встречаются с моими, и я внезапно снова возвращаюсь в Торн. Он научил меня этой игре через несколько месяцев после того, как я перестала брать у него золото. После того, как я объявила нас друзьями.

Мы играли почти каждый день, используя для ставок все, что было под рукой: желуди, грецкие орехи, увядшие цветы. Спустя годы, когда мы стали любовниками, мы играли на... другие вещи. Взгляд Тирнона опускается на мои губы, и мои щеки вспыхивают.

О да. Он тоже помнит. Я судорожно втягиваю воздух и собираю свои карты.

Я давно подозревала, что Тирнон научил меня этой игре, чтобы помочь заработать золото, от которого я так сильно зависела. И это сработало. В течение многих лет я рассказывала ему о своих выигрышах при каждой встрече. От его гордого взгляда у меня в груди разливалось тепло, и мы заговорщицки улыбались друг другу.

Дверь снова открывается, и на этот раз я ругаюсь вслух. Нерис распахивает глаза, когда Роррик входит в комнату.

— Ах, — говорит он, когда его брат заметно напрягается. — Вот это уже похоже на... веселье.

Мой рот наполняется горечью.

— Неудивительно, что, увидев как другие веселятся, ты испытываешь потребность все испортить.

Мика вскакивает с места.

— Прости ее...

— Сядь. На. Место. — Роррик бросает взгляд на Мику, а затем снова смотрит на меня. — Осторожнее, новобранец. — Когда он смотрит на остальных, в его взгляде ясно читается угроза. Не я пострадаю от его гнева.

Тирнон бросает ему предупреждающий взгляд, который Роррик игнорирует, возвращая свое пристальное внимание ко мне.

Я оскаливаюсь в ответ.

— Единственное, что тебе доставляет удовольствие, — это убийство. Ах да, и разрушение человеческих жизней.

Я не знаю, почему мне так легко мысленно общаться с Рорриком — или почему я делаю это так инстинктивно. Может быть, потому что он был первым, с кем я когда-либо общалась телепатически. Может быть, поэтому установить связь с ним проще.