Брызжет кровь, и я с трудом сдерживаю рвотный позыв, тошнота душит меня.

— Спасибо, — еще раз благодарит меня Антигрус. Его лицо словно сияет золотом, и когда его взгляд находит мой сигил, его глаза внезапно расширяются. — Используй его с умом.

Что использовать?

Свет в его глазах тускнеет, и Антигрус падает на песок. Я знаю, что его больше нет, но я хочу отряхнуть его тело, забрать с собой и достойно похоронить.

Но здесь это невозможно.

Балдрик издает рев и бросается на меня. Я уклоняюсь в сторону и меня чуть не выворачивает от нестерпимой боли в лодыжке.

На арене воцаряется тишина. Я слышу только свое тяжелое дыхание и яростные проклятия Балдрика.

Его сигил вспыхивает, и из него вырывается пламя.

Я бросаюсь влево. Прямо в его ловушку. Его ботинок снова врезается в мою лодыжку.

Мое тело движется в сторону.

А нога остается на месте.

ХРУСТ.

Отвратительный запах собственной крови наполняет мои ноздри, и я падаю, а боль распространяется по всей ноге.

Надо мной нависает Балдрик, слишком поглощенный ненавистью, чтобы заметить, как император поднимается на ноги. Охранник выходит вперед и взмахивает эфирным кнутом. Толстые витки сковывают Балдрика, прижимая его руки к бокам.

Я на мгновение задумываюсь над иронией ситуации.

А затем я встречаюсь взглядом с императором.

Он недоволен. Если второе испытание должно было доказать, что мы можем работать вместе, устраивая для его народа долгое зрелище, то я провалила его.

Губы императора кривятся, и тут меня осеняет.

Он собирается сделать из меня показательный пример. Моя смерть станет предупреждением для остальных.

Его рука начинает опускаться, и я замечаю движение за плечом императора.

Роррик выходит вперед, не сводя с меня глаз, и шепчет что-то на ухо императору.

Вся арена, кажется, задерживает дыхание. Я не смотрю на Тирнона. Я просто не вынесу выражения его лица, когда он узнает, что я умру.

Император поднимает большой палец.

Я не знаю почему, но Роррик только что спас меня.

По крайней мере, на данный момент.

***

Должно быть, я потеряла сознание, потому что, когда я открываю глаза, сильные руки поднимают меня.

— Что...

Тирнон поднимает меня еще выше. Он делает это осторожно, но я вынуждена впиться зубами в нижнюю губу, чтобы не вскрикнуть.

— Ты не на арене, — говорит он. — Охранник вытащил тебя за руку.

Так же, как несколько дней назад вытащили мертвое тело Лейры. У меня кружится голова.

— Где целители?

— Я тебя отнесу, — раздраженно отвечает он. — О чем ты там думала?

— Разве ты не должен охранять императора?

Он игнорирует этот вопрос.

— Тебе вообще не следовало здесь находиться. Но раз ты здесь, у тебя есть одна простая задача: не высовываться и не привлекать к себе внимания. Вместо этого ты, похоже, наживаешь врагов, куда бы ни пошла.

Я не говорю ему о том, что Антигрус просил меня о пощаде. На мой взгляд, Тирнон лишился права на какие-либо ответы в тот день, когда бросил меня.

Но я заслуживаю ответов.

— Почему Роррик не дал императору убить меня?

Тирнон морщится.

— Я не знаю. Он старался говорить тихо, чтобы я не слышал его слов. Почему бы тебе не рассказать мне, почему Роррик мог заинтересоваться тобой?

— Повторяю, моя жизнь не имеет к тебе никакого отношения.

— Если бы это было правдой. Я вовлечен в твою жизнь с того дня, как мы встретились.

— Опусти меня на землю.

— Я не могу, — отвечает Тирнон. — У тебя открытый перелом.

При этих словах у меня перед глазами появляются черные точки. Я отказываюсь смотреть на свою лодыжку, как будто от этого боль станет меньше.

— Другие...

— Я использую свою силу, чтобы скрыть твою травму. Никто не видит, насколько она серьезная.

Он проходит мимо двери, ведущей в квартал целителей под ареной, и я замираю.

— Куда ты меня несешь?

— У нас есть собственные помещения целителей в квартале Империуса, — грохочет голос Тирнона. — Эксия встретит нас там.

Слезы внезапно наворачиваются на глаза. Он знает, что я доверяю Эксии, поэтому устроил так, чтобы именно она вылечила меня в уединенном месте, подальше от других гладиаторов. Раньше он поступал так, не задумываясь — инстинктивно защищая меня всеми возможными способами.

Я сосредотачиваюсь на боли в лодыжке, а не на боли в сердце, безжалостно подавляя ту часть себя, которая хочет насладиться возвращением Тирнона, которого я знала, вместо Праймуса, который для меня чужой.

Поскольку боль становится невыносимой, и я начинаю дышать прерывисто, этого отвлечения более, чем достаточно.

Тирнон несет меня по длинному туннелю к Лудусу, мимо квартала гладиаторов, к неприметной двери, которую он открывает.

Комната большая и прямоугольная — по крайней мере, в два раза больше общей комнаты гладиаторов. Стены бледно-голубого цвета, которые прекрасно дополняют четыре бесценных майресторнских ковра. Тирнон проходит мимо плюшевых кресел и мягких диванов, которые аккуратно расставлены вокруг кофейных столиков из орехового дерева. На столах стоят вазы со свежими цветами, и я делаю глубокий вдох, наслаждаясь цветочным ароматом.

Он открывает еще одну дверь, и перед нами тянется коридор. Я начинаю считать комнаты, пока мы продолжаем идти к концу коридора. Когда я сбиваюсь со счета после десяти или двенадцати дверей, моя голова откидывается на плечо Тирнона.

Его губы вздрагивают.

— Я покажу тебе все в другой раз.

Когда он открывает следующую дверь, нас встречает Эксия.

— Что болит?

Мое сердце, моя гордость, моя душа.

— Лодыжка.

Тирнон взмахивает рукой, снимая свое заклинание. Эксия резко втягивает воздух.

Когда целители приходит в ужас, это никогда не предвещает ничего хорошего. Мой взгляд скользит к лодыжке, и я заставляю себя смотреть на стену.

Эксия прочищает горло.

— На этот раз ты нанесла значительно больше вреда. — Ее слова звучат как обвинение.

— Какие у меня варианты?

— Вариантов нет. Этот перелом я залечу, но неправильно сросшуюся кость тоже надо сломать и заживать снова. Ты можешь обратиться к императору с просьбой о проведении отдельного испытания, как только выздоровеешь.

Я фыркаю.

— Он не разрешит. — Меня охватывает горькое разочарование. У меня нет выбора, кроме как вернуться на арену хромой для прохождения третьего испытания.

Целительница прочищает горло.

— Есть один способ избежать самого тяжелого этапа лечения.

Я приподнимаюсь на кушетке.

— Я согласна.

Она бросает взгляд на Тирнона. Когда его глаза встречаются с моими, до меня доходит.

— Ни за что.

— Не будь идиоткой, — огрызается Тирнон. Его лицо белое, как мел, глаза темные, и я знаю, что он борется со своим голодом, почувствовав запах моей крови. Но если у Тирнона и есть что-то, так это самоконтроль. — Ты выпьешь мою кровь или умрешь. И даже у твоей гордости есть пределы.

Это так. Я не хочу умирать.

Я не знаю, какой именно бог меня ненавидит. Возможно, все. Другого объяснения этому нет.

— Я усыплю тебя на время лечения, — говорит Тирнон.

Я сразу мысленно возвращаюсь в то время, когда Тирнон пробирался в мою спальню, когда моей матери не было. Когда я заботилась о Герите и Эврене, и постоянное беспокойство и раздумья не давали мне покоя. Иногда по ночам я умоляла его о сне.

После смерти Кассии было много ночей, когда я отдала бы все, что угодно, лишь бы погрузиться в беспамятство.

Для вампиров это малая магия. Но опасная для отмеченных сигилом и обычных людей. Сильные сигилы могут блокировать побочные эффекты, но я никогда не смогу.

— Нет, — говорит Эксия.

— Что значит нет? — требовательно спрашивает Тирнон.

Она бросает на него взгляд, полный сожаления.

— Твоя сила помешает моей. Я могу сама усыпить Арвелл, но я все утро лечила гладиаторов, поэтому мне нужно сохранить то, что осталось для ее травмы. Мне понадобится все, что у меня есть, чтобы обеспечить правильное заживление. — Она берет тоник от боли и протягивает его мне. — Это поможет облегчить сильную боль. Но это будет мучительно.