У меня кружится голова, в животе все переворачивается.

— Зачем ты это говоришь? Прекрати.

Он встряхивает меня.

— Я видел здесь такое, что заставило бы тебя свернуться калачиком и захныкать. Ты думаешь, что ты сильная, но твое сердце все еще слишком мягкое, а ты больше не можешь позволить себе роскошь иметь мягкое сердце. Так что иди и сражайся за своих братьев.

Я киваю, у меня так пересохло во рту, что я не могу ничего ответить. Не говоря больше ни слова, Леон отпускает меня и уходит.

Охранник объявляет имя Балдрика, и тот широко улыбается мне, прежде чем неспешно выйти на арену.

— Арвелл Дациен.

На мгновение плечи Балдрика закрывают мне вид. Когда он застывает, у меня сжимаются легкие.

Если я не возьму себя в руки, я умру. И я не хочу, чтобы лицо Балдрика было последним, что я увижу.

Балдрик отступает в сторону, и что-то мелькает слева от меня.

Крылья.

Крылья, скованные цепями, без надежды на полет.

Крылья, прикрепленные к... грифону?

— Когда-то считалось, что поймать их практически невозможно, но теперь это уже не так, — говорит император, и его голос гремит по всей арене.

Черт.

Несмотря на цепи, сковывающие грифона, он все равно выглядит величественно и грозно — его мощное кошачье тело покрыто гладким серым мехом, который переливается, когда он дергает тяжелые серебряные цепи, сковывающие его крылья. Серые перья с белыми кончиками мерцают в ярком свете арены, а его длинный хвост с кисточкой описывает медленные дуги по песку. Он поворачивает свою орлиную голову, и пронзительные золотистые глаза, сверкающие умом, встречаются с моими.

Даже я слышала легенды о грифонах и о том, как их жестокость в бою в сочетании с холодной погодой на юге не позволила императору закрепиться в Торвеллене.

Взгляд императора падает на меня, а затем устремляется к Балдрику.

— Мои гвардейцы Президиума должны ежедневно сотрудничать, чтобы выполнять свои задачи по всей империи. Сегодня вы сообща убьете этого зверя — в назидание тем, кто отказывается идти в ногу с прогрессом.

Мои губы немеют, колени подкашиваются.

Я... не могу этого сделать.

Я могу сразиться с любым, кто добровольно согласится на это. Кто понимает, во что ввязывается. Я буду сражаться яростно и отчаянно, чтобы остаться в живых.

Но это?

Убить это прекрасное, величественное существо только потому, что император хочет зрелища?

Я не способна на это.

Эта вампирская сука Эльва осушит их, Арвелл.

Слова Леона эхом звучат в моей голове. Вот почему он загнал меня в угол. Не потому, что знает, что я не смогу убить пойманного грифона. А потому, что знает, что я не сделаю этого.

Балдрик не колеблется. Он шагает вперед, сжимая в руке меч, глаза полны мрачного ликования.

Большинство цепей, сковывающих грифона, исчезают. Но не те, что обхватывают его крылья, прижимая их к бокам.

Балдрик наносит удар, и грифон поворачивается, но существо двигается слишком медленно, и на его мощной груди появляется глубокий порез.

Толпа ревет, и к горлу подступает склизкая волна тошноты.

Сила Балдрика, как и моя, не ограничена. Он мог бы мгновенно убить грифона, если бы захотел. Но он устраивает представление для императора, чего и следовало ожидать. Я могла бы это понять, если бы он сам не наслаждался происходящим.

— К бою! — кричит охранник, щелкая эфирным кнутом. Он вспарывает мою кожу, кровь хлещет из глубокой раны на левом плече.

По крайней мере, это не та рука, в которой я держу меч.

Балдрик снова наносит удар, и на этот раз грифону удается увернуться. Но он хромает, и когда он делает шаг, я замечаю раненную лапу, а под ней на песке темную лужу крови.

Все мое тело покрывается холодным потом, а за грудиной разливается глубокая, мучительная боль.

Балдрик снова наносит удар, и на этот раз его меч пронзает одну из мускулистых ног грифона. Грифон с визгом щелкает клювом, и Балдрик отступает назад.

Толпа освистывает его.

— К бою! — Тот же самый охранник наблюдает за мной, и от хлесткого удара его эфирного кнута открывается еще одна рана, на этот раз на груди, прямо под горлом.

Я шиплю проклятие. Император наблюдает за Балдриком с довольной улыбкой на лице. Рядом с ним сидит Роррик и наблюдает за мной. Я встречаюсь взглядом с Тирноном. Он стоит за спиной императора. На нем нет шлема, и его глаза прожигают меня насквозь. Я практически слышу, как он уговаривает меня взмахнуть мечом.

— Прости. — Слова звучат неуверенно, голос явно мужской.

У меня пересыхает в горле. Вот и все. Ужасы этого места уже свели меня с ума.

— Посмотри сюда. — Глаза грифона встречаются с моими. — Я оказался в уникальном положении, когда должен просить тебя проявить милосердие.

Мои глаза горят.

— Я не ожидаю, что ты пощадишь меня, — уверяет он меня. — Я смирился со своей судьбой и пошел на эту жертву ради своего народа. Однако я прошу тебя сделать это быстро. Я не хочу умирать так, кусок за куском, развлекая твоего императора так далеко от своего дома.

Я хочу сказать грифону, что он не мой император. Но я давлюсь этим оправданием. Я сражаюсь на его арене.

— Я не хочу тебя убивать. — Мои слова вырываются мгновенно, и только когда глаза грифона снова встречаются с моими, я понимаю, что он услышал меня. Должно быть, он каким-то образом связал наши сознания, позволив мне ответить.

Балдрик, пританцовывая, приближается к грифону и делает ложный выпад мечом, посмеиваясь, когда грифон отскакивает назад.

— Я знаю, — говорит он. — И я благодарен тебе за это. Просить тебя и легче, и труднее, зная, что ты пощадила бы меня, если бы могла. Но у меня тоже есть гордость, и я не хочу быть убитым таким, как он. — Грифон поворачивает свою птичью голову и пронзает Балдрика тяжелым взглядом.

Балдрик просто бросается вперед, нанося еще один удар. Только на этот раз грифон плавно перемещается по песку, оказываясь вне досягаемости Балдрика.

Когда грифон оглядывается на меня, мои глаза наполняются слезами.

Это несправедливо.

Все это несправедливо.

— Как тебя зовут? — мягко спрашивает он.

— Арвелл. А тебя?

Я каким-то образом чувствую его удивление, как будто он не ожидал, что я задам ему этот вопрос. Как будто он не ожидал, что мне будет не все равно. И тогда я понимаю, что с этим существом ужасно обращались все люди и вампиры, с которыми оно сталкивалось.

— Меня зовут Антигрус.

Когда я поднимаю глаза на императора, он хмуро смотрит на меня в ответ.

— Ты мне поможешь?

— Я...

Должен быть другой способ. Другой вариант. Что угодно.

Охранник снова взмахивает эфирным кнутом, и боль пронзает мой затылок. У меня кружится голова, кровь стекает по позвоночнику.

— Тебе не нужно больше страдать, Арвелл. И мне тоже не нужно больше страдать.

— Я знаю.

Я сделаю это. Я дам Антигрусу то, чего он желает. Достойную смерть. Я буду жить с осознанием того, что мой клинок положил конец жизни этого невероятного, гордого существа.

И, по крайней мере, я получу удовольствие от того, что Балдрик будет в бешенстве.

— Я сделаю это.

— Спасибо.

Я слышу боль в его словах. И сосредотачиваюсь на ярости, переполняющей меня, а не на безнадежности, в которой хочу утонуть.

Когда я делаю шаг вперед, толпа взрывается. Я решительно иду к Антигрусу, игнорируя Балдрика, который наносит ему удары.

Глаза Антигруса встречаются с моими, и на этот раз я вижу надежду. Надежду, облегчение и благодарность.

Именно эта надежда позволяет мне увернуться от Балдрика, врезаться в него плечом и лишить равновесия.

Именно это облегчение позволяет мне игнорировать боль, пронзающую мою лодыжку, когда Балдрик в отместку пинает меня ногой.

И именно эта благодарность позволяет мне вонзить меч в мощные грудные мышцы Антигруса, между его ребрами, прямо в сердце.