— Я бы стала целительницей.

В его глазах мелькает удивление, и я хмурюсь.

— Ты не веришь, что я могла бы стать целительницей?

— Нет, я верю. Просто... большинство людей, которых я знаю, не заинтересованы в том, чтобы помогать другим. Их интересуют только они сами.

В Торне в основном то же самое. Но иногда встречаются и хорошие люди. Например, как наша соседка, которая пожалела мою мать и оставила нам буханку хлеба посреди зимы несколько лет назад, когда родились мои братья. Или мясник, который иногда дает ей немного мяса сверх положенного, когда видит, как я стою рядом с ней, такая худая и грязная.

Я думала, что жизнь Ти легче моей. Очевидно, он привык получать то, что хочет. Но он не жестокий. Его просто нужно научить.

Я сделаю это. И однажды он станет добрым мужчиной. Может быть, когда он вырастет, он воспитает своих детей добрыми.

— О чем ты думаешь?

Ти ненавидит, когда я молчу не по его просьбе. Он часто требует, чтобы я делилась с ним всеми своими мыслями. И я обычно делаю это. Но что-то подсказывает мне, что эти мысли ему не понравятся.

Никто не хочет чувствовать себя частью какого-то проекта.

***

Я вхожу в ритм. Мечи, песок и пот. Пылающая кожа и напряженные мышцы, и все это усугубляется постоянной усталостью, которая не отпускает меня днем и ночью.

Губы Леона, сжатые от разочарования; мои ладони, покрытые волдырями и опухшие... Все это сливается воедино в течение следующих двух недель, пока внезапно от первых испытаний «Раскола» меня отделяет всего одна неделя.

В Лудусе появляется больше гвардейцев, внимательно следящих за нами. Сказать, что император был недоволен внезапным появлением мертвого гладиатора, — это ничего не сказать. По словам Мейвы, он провел следующий день, наблюдая за казнями на арене, которые продолжались, пока даже самые стойкие жители Лисории не смогли больше на них смотреть. Чтобы сгладить ситуацию император отдал приказ городским стражам раздать населению больше хлеба и фруктов.

Мне удается избегать Роррика, проводя большую часть времени в квартале гладиаторов. Вампиры не могут войти туда без личного приглашения, и, несмотря на явную нехватку интеллекта у некоторых других гладиаторов, даже они не настолько глупы, чтобы позволить вампирам, которые еще не являются гладиаторами, проникнуть туда, где мы спим.

Каждую ночь во сне я вижу Тирнона. Каждый день мне приходится отгораживаться от воспоминаний о Кассии. Как будто пребывание в этом месте разблокировало что-то внутри меня, и все, что я подавляла в течение шести лет, вырывается наружу. Шесть лет я пыталась забыть самые болезненные моменты своей жизни. Теперь они не оставляют меня в покое.

Сегодня утром у меня есть всего несколько минут, чтобы поговорить с братьями, прежде чем мне нужно будет встретиться с Леоном.

Наклонившись вперед, я внимательно смотрю на них. Зеленые глаза Герита полны сдерживаемого волнения, а в глазах Эврена затаилась печаль, которую он пытается скрыть.

— Что случилось?

Герит улыбается мне и поднимает руку. Мгновением позже к ней взмывает кусок пергамента, его золотой сигил сияет. Концы сигила слегка удлинились и загнулись. Мое сердце замирает.

— Ты пробудился.

Он кивает.

— Прошлой ночью. Но это неважно. — Он говорит это быстро, переводя взгляд на брата.

— Поздравляю, Гер. — Я улыбаюсь, и его улыбка сияет в ответ.

Мое сердце сжимается в груди. Пробуждение может быть опасным. И даже если нет, это важный момент. Момент, когда я должна быть рядом.

— Сделай это еще раз, — говорит Эврен, и Герит снова поднимает пергамент. Эврен смеется, толкая брата локтем, и завязывается легкая потасовка.

— У меня не так много времени, — говорю я, и Герит убирает руку с шеи брата. — Как ваш учитель?

— Хорошо, — отвечает Эврен, и тени исчезают из его глаз. Он всегда был одержим учебой. Когда его легкие были в особенно плохом состоянии и он был прикован к постели, мы с Гером приносили ему столько книг, сколько могли, одалживая их у всех, кто был готов их отдать.

— Мы изучаем Мортуса. — Эврен говорит тихо, но я все равно оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не слышит нашего разговора.

— Эв, ты знаешь, что нам не следует о нем говорить.

Эврен пожимает плечами.

— Наш учитель поощряет нас изучать его. Вампиры все время о нем говорят.

Я рассматриваю их. Большие глаза, сосредоточенные лица, настроение… возбужденное. Они полны энтузиазма. Учитель моих братьев в Торне едва мог объяснить основы чтения и арифметики, и впервые они изучают историю и географию. Я не буду подавлять этот энтузиазм.

— В таком случае, расскажи мне, что ты узнал.

Герит прочищает горло.

— Мортус — бог разрушения, олицетворяющий отчаяние, упадок и хаос. Каждые двадцать пять лет, в годовщину его заключения, решетки клетки Мортуса ослабевают настолько, что он может ненадолго вырваться на свободу и с заката до рассвета бродить по миру в облике человека. — Его взгляд опускается ниже зеркала, и Эврен насмешливо фыркает.

— Он читает это из книги.

Я прячу улыбку.

— Ты жульничаешь, Гер.

Он пожимает плечами.

— Эльва сказала мне, что тысячи лет назад Мортус начал войну с другими богами. Он хотел посеять смерть и отчаяние, поэтому другие боги объединились вокруг Умброса, чтобы остановить его. Это правда?

Хоть что-то я сделала правильно. Мои братья подвергают сомнению все, чему их учат, особенно вампиры.

— Да, — отвечаю я, хотя меня не удивляет, что вампиры решили сделать Умброса героем этой истории. — Лично я всегда задавалась вопросом, зачем Умбросу беспокоиться о том, что происходит с обычными людьми и отмеченными сигилами.

— Ему все равно, — говорит Эврен. — Это Мортус украл солнце у детей Умброса. Поэтому бог вампиров захотел отомстить.

Подождите. Что?

— Мортус — причина того, что вампиры не могут выходить на дневной свет?

Эврен кивает.

— Он отнял у них солнце в отместку Умбросу. Они враждовали тысячи лет.

Чтобы не отставать, Герит смотрит в свой учебник.

— Другие боги присоединились к Умбросу, и каждый из них пожертвовал частичку своей самой ценной силы, чтобы создать тюрьму из самой сути жизни. Они спрятали это место так, чтобы никто никогда его не нашел, сплотившись впервые со времени своего создания.

Это вполне логично. Если бы Мортус преуспел, не осталось бы никого, кто мог бы молиться другим богам. Этот мир превратился бы в руины, а другие боги потеряли свою силу.

Герит подносит учебник к зеркалу. Там изображен Мортус, его рот искривлен в оскале, глаза превратились в две темные щели, а рука стучит по мерцающей золотой стене. С другой стороны стены Аноксиан наблюдает за происходящим. Рука бога войны сжимает меч — его лезвие настолько темное, что, кажется, поглощает весь свет в комнате. На лице Аноксиана едва заметная улыбка, когда он смотрит на Мортуса.

Мои воспоминания возвращают меня к Тирнону. Я смотрела, как он теряет солнце, зная, что больше никогда не почувствует его тепла на своей коже, видела тоскливое смирение в его глазах...

Переживание потери Тирнона вместе с ним было одним из худших моментов в моей жизни.

Я понятия не имела, насколько хуже станет моя жизнь.

Эврен поднимает кусок пергамента и роняет его, чтобы Герит мог поймать его своим ветром. Несмотря на зависть, которая, должно быть, сжигает его изнутри, Эврен радуется за своего брата и уже помогает ему тренироваться.

Я видела, как Герит часами сидел у постели Эврена и читал ему, когда Эв был слишком слаб, чтобы делать это сам. Я видела, как Эврен приберегал последний драгоценный кусочек сыра для своего брата, потому что знал, как тот его любит.

Независимо от того, что происходило, независимо от того, как тяжело нам было в Торне, они всегда держались вместе. Если со мной здесь что-то случится, они станут опорой друг другу.