Это я, конечно, знал, но вот как такое могло приключиться, неясно.

— Там же свежие следы были, — не унимался я. — Она прикасалась ко всему: полотенце, зубная щётка, посуда. Всё это было. Как такое возможно? Она что, терминатор, который вообще не оставляет ДНК?

— Эксперты предположили, что квартиру облучили, — сказал Степаныч. — В смысле, ультрафиолетовыми лампами.

— И что, это реально влияет? — удивился я.

— Ультрафиолет — один из сильнейших факторов деградации ДНК, — подтвердила Иби.

— Всё ясно, — подумал я. — Кто-то целенаправленно почистил квартиру, чтобы мы не смогли установить личность той Леночки.

— Получается, что так…

— А следы рук? — спросил я. — Следы рук же изымали. Они-то не могут деградировать.

— Изымали, — кивнул Степаныч. — На столе, на посуде, на дверцах шкафа. Всё как положено. Только по базе они не бьются. Нет её в базе. По пальчикам — ноль.

— Ну точно какой-то агент, — хмыкнул я.

— Да откуда у нас такое, в нашем городе? — с сомнением пожал плечами Степаныч.

— Не знаю, — только и мог сказать я. — Но всё это очень странно.

Мне хотелось рассказать ему всё. Про искусственный интеллект, про попытки сорвать его внедрение, про охоту на Иби и ее прототип — Ингу Беловскую. Но что-то внутри удерживало. Я чувствовал, что пока не готов делиться этим ни с кем. Даже со Степанычем.

На следующий день я заступил на суточное дежурство в качестве оперативника, и с утра сразу же нарисовался выезд. В дежурную часть по телефону сообщили, что совершена кража века. Ущерб — около миллиона рублей, а случилось всё на местной птицефабрике, небольшой, хоть и за городом, но входящей в зону обслуживания нашего ОВД.

Как водится, дежурный обзвонил всех сотрудников, собрал следственно-оперативную группу, поднял сонного водителя, который с утра уже успел кемарнуть в комнате отдыха дежурной части. Только заступил на смену, и сразу с кобурой и пистолетом улёгся.

Вообще водители дежурной части, работа которых носила суточный характер, обладали уникальной способностью спать везде, всегда, в любых условиях и любое количество времени. Будь то минутка в припаркованном УАЗике за рулём или полноценный сон, развалившись на кровати в комнате отдыха.

Сейчас, по новым требованиям, в дежурных частях оборудовали комнаты отдыха. А раньше, когда ещё пацаном я приходил к отцу на работу, то видел, что дремал личный состав кто где: кто на столе, кто на лавке для посетителей, кто на кушетке. Самые изворотливые умудрялись даже раскладушку на работе припрятать. Спать было не положено, но все понимали, что на сутках без этого никак.

Теперь же по нормам законодательства даже суточный наряд имеет право на несколько часов отдыха, естественно, ночью, и логичнее всего в это время не в карты играть, а спать. Хотя фактически, если ночь спокойная и заявлений с сообщениями немного, дежурная смена отдыхала и больше, чем формально позволяли нормативы.

А вот водитель всегда был нарасхват. Он возил и дежурного следователя, и дежурного дознавателя, и участкового, и дежурного опера, а иногда всех по очереди. Поэтому у них, словно у особой касты или породы людей, и выработалась полезная привычка: чуть замедлился — и сразу в спячку. Нет движения — уже храплю.

В коридоре я столкнулся со Степанычем.

— Куда с утра пораньше? — спросил он.

— Кражу куриц заявили, — хохотнул я.

— Куриц? — нахмурился он.

— Да, птицефабрика.

Про куриц, конечно, была просто шутка, а в голове уже выстраивалась стандартная схема: скорее всего, вскрыли сейф, вынесли деньги, может, ещё что-то ценное. Но как же я ошибался… Вернее, как же я угадал с первого раза.

Дежурным следователем была Лиля Короткова. Прическа, будто только из салона, ярко накрашенные губы, в общем, готова хоть куда отправляться, не только на птицефабрику. Та ещё курочка, прямо скажем.

— О, Егор, привет! — улыбнулась она. — Ты опять на сутках? А говорили, что тебя ищут!

В её взгляде горело явное любопытство и даже восхищение. Всё ОВД уже кишело слухами о том, что капитан Фомин чуть ли не беглый преступник. Оказалось, что к таким персонажам, которые то злодеи, то свои, у людей всегда повышенное внимание, а уж особенно у женщин. Некоторых вообще тянет на «плохих парней». Я, конечно, не стремился к славе такого персонажа, но именно этот образ в последнее время явно цеплял Лилю Короткову.

— Ну что, — проворчал водитель, когда мы уселись в УАЗ «Патриот», — кого ждём, едем или нет?

Ещё одна особенность водителей дежурной части: хоть по званию они самые младшие, не офицеры, максимум старшие прапорщики, ворчать эти ребята любили на всех так, будто были бесспорными руководителями всей следственно-оперативной группы.

— Сейчас экспертиза подойдёт, — обратился я к седому прапорщику с хитрыми глазами, — и поедем. Посиди, покури пока, Сергеич.

Он без конца щелкал семечки, потому что курить бросил, и на моё «покури пока» дёрнулся, что-то промычал и защелкал ещё быстрее.

Наконец, появился Аркаша Катастрофа, волоча за собой тяжёлый криминалистический чемодан. Тот самый экспертный чемодан, который выглядел так, будто в нём лежит красная кнопка запуска ядерного оружия: обтекаемый, сверкающий, с серебристыми застёжками. Такой даже жалко по машинам таскать, не говоря уже о том, чтобы мыкать его по всем местам происшествий.

Но на самом деле чемодан оказался непрактичным: пластик корпуса был такой, что легко царапался и мгновенно загрязнялся, стенки толстые, объёмные, а полезного места внутри оставалось кот наплакал. Выглядел солидно, а толку немного.

— Ну что, все теперь на месте? — снова проворчал Сергеич, оглядывая салон через плечо.

— За кинологом давай ещё заскочим, — сказал я.

— Ладно, — нехотя согласился водитель и поморщился. — Опять псиной будет вонять. Сегодня же Ерошкин дежурит, да?

— Он самый, — подтвердил я.

Причём под «псиной будет вонять» имелась в виду вовсе не собака, а сам Ерошкин. Парень он был хороший, работящий, но крайне неряшливый. В обязанности кинологов входили не только выезды на место происшествия с собакой, но и постоянная дрессировка, тренировки, уход за животными, а иногда и вовсе всё подряд: и вольеры почисти, и корм свари, когда вольнонаёмная обслуга внезапно пропадёт — те то заболеют, то уйдут в запой, а то и просто исчезнут без объяснений.

Обслуга считалась гражданскими служащими, не в погонах, и, как обычным гражданам, уходить в запой им, конечно, не возбранялось, с последующими взысканиями и выговорами. Зарплаты у них были совсем не такие, как у аттестованных сотрудников, так что за место особо не держались. Вот и приходилось иногда кинологам, лейтенантам да старлеям, вставать у котла или скрести лопатой то, что не тонет.

А Ерошкин, как парень работящий, так сказать, вездесущий, оказывался ещё и всякопахнущим при этом.

Заехали за ним в питомник, так у нас по старинке называли центр кинологической службы МВД. Никакого отношения к настоящему питомнику это место не имело: собак там не разводили и не продавали, просто ещё с советских времён прижилось это название ко всем таким учреждениям, особенно тем, что имели отношение к служебным собакам.

Ерошкин погрузился быстро, только прихватил с собой амуницию.

— Лиля, привет! — улыбнулся он своей желтозубой улыбкой, завидев красотку в погонах с васильковым кантиком.

Лиля скептически улыбнулась в ответ и тут же отвернулась к окну, а водитель демонстративно приоткрыл форточку.

— Лилия, привет! — повторил кинолог настойчиво, уж очень ему хотелось внимания со стороны женской части опергруппы.

— Привет, Коля! — натянула брезгливую улыбку Короткова.

— Я не Коля, — всё так же улыбаясь, поправил кинолог. — Я Лёша!

— Тем более, — буркнула девушка, слегка отодвинувшись и скрестив руки на груди, снова давая понять, что разговор закончен.

На Ерошкина это, разумеется, не подействовало. Он тут же с жаром начал рассказывать, как одна из служебных собак по кличке Альма с утра объелась зелёной травы. Да, бывает, собаки едят траву. А потом всё утро, естественно, эту траву она везде… выплёвывала. Ерошкин показывал это подробно, с интонациями и жестами, будто кино.