— Нам нужно поприсутствовать на презентации, — сказала Иби.

— Какой ещё презентации?

— Включи радио. Сейчас об этом как раз говорят в новостях.

Я щёлкнул кнопкой на консоли.

Голос диктора сообщил:

— Завтра на учебно-тренировочном полигоне, размещённом за городом, состоится презентация новых возможностей сотрудников МВД нового поколения. По информации ведомственной пресс-службы, речь идёт о программе по улучшению когнитивных способностей и физической подготовки личного состава…

Я усмехнулся.

— Ха. Кольев решил презентовать свою разработку. В секрете, значит, держать не хочет. Зачем это ему?

— Затем, чтобы пустить её в серию, — сказала Иби. — Там Пантелеев покажет себя во всей красе.

Я сжал руль.

— Значит, мы должны этому помешать.

Эбель спешно собирал чемодан. Метался по квартире, открывал ящики, запихивал какие-то бумаги в боковой карман.

После того, как генерал Кольев забрал подопытную и все разработки, не сказав ни слова, он понял: к проекту «Селена» его, вероятнее всего, больше не допустят.

А ему так хотелось оставить след в науке. Пусть даже этот след был бы чёрным, злым, пусть бы его даже потом клеймили и корили, как изобретателей атомной бомбы. Главное — имя. Главное — чтобы о нём говорили.

Он теперь догадывался, для чего на самом деле Кольеву понадобилась «Селена». Прямо генерал не говорил, но Артур Альфредович был далеко не глуп. И он готов был участвовать дальше, если бы ему гарантировали безопасность и убежище в одной из западных стран, недружественных России. В конце концов, у него были немецкие корни.

Но генерал держал его на дистанции, и теперь она резко увеличилась.

А вместе с ней вырос страх. Он боялся не только Кольева, но и того оперативника, Фомина. Даже не так — особенно его. Он явно не простой сотрудник районного ОВД, если владеет таким препаратом и антидотом. Значит, за ним стоят серьёзные структуры.

И получается, что за самим Эбелем уже тянется хвост из спецслужб. А значит, самое время уехать, затеряться.

— Чёртова страна, — бормотал он, складывая рубашки. — Неумытая Россия. Ты всегда была против меня. Никогда не признавала.

Он вспомнил слова матери.

— Уезжай, сынок. Уезжай в Гейдельберг. Там университет, там тебя оценят.

В девяностые и начале нулевых уезжали многие. Тогда принимали охотно. Утечка мозгов шла в Германию и прочие «глупые» страны. Но он тогда побоялся, не решился — и здесь-то было ничего не ясно, а что уж там! И вот итог.

Теперь ему нужно уходить без подготовки, просто бросить всё.

Кривая ухмылка легла на его губы. Хотя что тут бросать?

Все, что он нажил за это время: старая квартирка, хоть и в центре, но в ветхой многоэтажке без лифта, несколько научных публикаций, естественно, не приносящих никаких денег, диабет второго типа с некоторыми противными осложнениями и одиночество.

Пока он на несколько минут потерялся в своих мыслях реальность вокруг явно не спала. Раздался звонок в дверь.

Эбель вздрогнул от неожиданности.

— Кто там? — спросил он через дверь. — Кто это?

Он попытался разглядеть посетителя в глазок, но дверь была старая, глазок мутный от царапин. Видно было лишь размытый силуэт. Даже когда глазок был новый, лет тридцать назад, он показывал лишь неопределённый кусок — то ли плечо, то ли грудь. Сразу поставлен криво, да кто ради него будет менять эту старую дверь?

Хотя Эбель был человек практичный, за все годы он этим так и не занялся. Даже не разузнал, можно ли поменять отдельно этот несчастный глазок. Постоянно вспоминал, ругал себя. Надо исправить. Надо поменять. Надо начать с малого, и тогда, может быть, жизнь тоже изменится. Но этого «потом» так и не случилось.

В детстве его учили: не трогай, оставь на потом. Это на новый год. И эта привычка, переросшая в синдром, глубоко в нём засела. Не трогай сейчас, в следующий раз. С чистого листа.

Но чистого листа так и не было.

— Кто там? — громче повторил он.

— Это я, — тихо прозвучал голос.

Несмотря на то, что голос был приглушённый, Эбель узнал его сразу. Филенчатая дверь почти не спасала от звуков подъезда. Сюда просачивалось всё: крики детей, бегущих по лестнице, маты соседки, бесконечно орущей на мужа и сына, гавканье собак снизу.

Голос Разумовского теперь он узнал безошибочно.

Эбель облегчённо выдохнул. Слава богу, это не Фомин и не его люди. Не из спецслужб, это всего лишь Стёпа, человек Кольева.

В голове даже мелькнуло: «Наверное, одумались. Предложат дальнейшее сотрудничество. Вернут в проект». Уголок губ Эбеля пополз вверх в полуулыбке.

«Я соглашусь только на своих условиях. И оплату попрошу в два раза больше. Нет, в три», — так он размышлял, отмыкая дверь.

Щёлк-щёлк. Замок отперт, скрип двери, и в прихожую просочился Разумовский. Вошёл мягко, почти бесшумно. Те же легкомысленные очки, зауженные штанишки, приталенная рубашка. Весь какой-то зализанный, аккуратный, подумал Эбель.

Разумовский вдруг снял очки и положил их в карман. Потом снова надел, посмотрел, хмыкнул и снова убрал в нагрудный карман рубашки. Будто зрение у него улучшилось, и очки были больше не нужны. И он это только сейчас понял. При этом на его лице промелькнуло что-то странное, похожее на удивление.

— Добрый вечер, — первым поздоровался хозяин квартиры. — Чем обязан?

Он говорил с растяжкой, не торопясь. Как человек, имеющий вес. Человек, которого пришли уговаривать.

— Вы сейчас один? — спросил Разумовский, внимательно вглядываясь вглубь квартиры.

— Разумеется, — пожал плечами Эбель. — А кого вы ожидали здесь увидеть? Дворовую девку? Или собутыльника-алкаша?

— Это хорошо, что вы один, — хмыкнул Разумовский.

Снова мельком пробежал оценивающим взглядом по квартире.

— Ну, раз вы один… — повторил он с лёгкой усмешкой. — Я пришёл передать вам послание от нашего многоуважаемого работодателя.

— Хм, от Кольева? — торжествующе хмыкнул Эбель.

— Не называйте его фамилию вслух, — тихо сказал Разумовский.

— Это почему? — удивлённо поднял бровь Эбель. — Я же сказал, я один. Нас никто не может подслушать. И вообще…

Он прищурился.

— Я ещё не знаю, готов ли дальше с вами сотрудничать. Всё зависит от условий, которые вы мне предложите, Степан.

— Условия? — бровь Разумовского едва заметно поднялась.

— Ну да. Разве вы не за этим пришли? Не для того, чтобы продлить со мной сотрудничество? Договориться?

— А, вы об этом, — еле заметно улыбнулся Разумовский.

Он чуть поразмыслил и тут же покивал.

— Ну да, конечно же, для этого. Пройдёмте в комнату, обо всём поговорим. Не стоять же в коридоре.

Говорил он тихо, будто опасался, что через тонкую, почти игрушечную дверь с лестничной площадки его могут услышать.

— Ну пройдёмте, — радостно закивал Эбель. — Только я вот собирался уезжать. Я уже говорил Александру Андреевичу, что приходил Фомин. Я опасаюсь. Теперь он должен пообещать мне, что обезопасит от таких вот контактов. Вы забрали проект «Селена», но, наверное, уже поняли, что не можете сладить без меня. Вы думали, Артура Альфредовича можно просто так выбросить за борт?

Он хмыкнул.

— Но я добрый. Я даже готов принять извинения и выслушать предложение.

Они тем временем прошли в зал.

Обычная комнатка. Старомодная стенка-горка с плоским пыльным телевизором, который, судя по всему, не включался уже несколько месяцев. Старый диван. Два кресла с массивными, изогнутыми, подбитыми поролоном подлокотниками. Всё будто из начала двухтысячных.

— Вы правы, — сказал Разумовский. — Александр Андреевич передаёт вам свои извинения.

В глазах Разумовского мелькнул едва уловимый огонёк.

И в следующую секунду его пальцы сомкнулись на горле учёного. Сдавили так, что хрустнул кадык.

Только сейчас Эбель заметил: руки Разумовского были в чёрных перчатках. Тонкая чёрная кожа настолько плотно облегала пальцы, что казалось, будто это и не перчатки вовсе. Будто сами руки были чёрными.