На место мы приехали в полном боевом комплекте: следак, вернее, следачка, криминалист, кинолог и опер, то есть я. Причём собака с нами не поехала. Как заверил Ерошкин, он сам лучше собаки все следы найдёт, а Альме сегодня надо отдыхать. И так, мол, бедняжке досталось.

Никто не удивился. От кинолога, по большому счёту, всегда требовалась лишь справка о проделанной работе, и чаще всего она заканчивалась одной и той же фразой: след повёл туда-то и там-то оборвался.

В условиях мегаполиса и плотной городской застройки реальный результат от служебно-розыскной собаки — скорее нонсенс, чем закономерность. Но приказ есть приказ: в состав следственно-оперативной группы на постоянной основе должны входить собака и её проводник. Сегодня это был Ерошкин, два в одном.

Наша машина вкатилась на территорию птицефабрики. Встретил нас сам директор, лысоватый, пузатенький мужичок с короткими руками, в чуть мятом пиджаке и с удивительно грустными глазами. Такое впечатление, что вот-вот заплачет.

«Ну, точно, — подумал я, глядя на его убитый вид. — Сейфы повскрывали, медвежатники поработали».

— Что похитили? — спросил я уже вслух.

— Петуха, — развёл руками директор.

Я даже не сразу понял, не ослышался ли.

— Это понятно, — сказал я. — А украли-то что именно?

— Ну я же говорю, — снова повторил он, глотая охи-вздохи, — петуха украли.

— Так, давайте конкретнее. Ущерб заявлен под лям, — напомнил я. — Сколько петухов украли? Не одну сотню, я так полагаю?

— Да нет… — вздохнул толстячок. — Одного. Гошеньку…

«Тьфу ты, блин, — подумал я. — Ложный вызов».

— Вы понимаете, что для коммерческой организации кража одного петуха — это, мягко говоря, незначительный ущерб? — начал я. — И вообще, не надо было говорить дежурному, что вы будете писать заявление о хищении с крупным ущербом. Тут и состава-то…

— Как это незначительный? — всплеснул руками директор. — Почти миллион рублей он стоит! Это вам уже незначительно? Ну и времена пошли…

— Кто стоит? — не понял я. — Петух?

— Кошмар какой… — пробормотала Лиля.

— Он что, золотой у вас? — уточнил я. — Детёныш курочки-рябы?

— Он породистый! — с обидой выпалил директор. — Привезён из-за границы. Элитная порода. Для племенной работы предназначен. Мы за него такие деньги заплатили! А вы говорите.

— Егор, — тихо сказала Иби, — это правда. Некоторые породистые петухи действительно могут стоить очень дорого.

— А-а… — протянул я. — Ну, тогда понятно.

Я кивнул и снова посмотрел на директора.

— Ладно. Заявление, значит, писать будете?

— Буду, буду, — закивал тот, будто боялся, что мы сейчас передумаем и уедем. — Обязательно буду.

— Ну что ж, — сказал я и торжественно обвёл следственно-оперативную группу взглядом. — Родина верит в нас. Мы, значит, ищем этого… петуха.

Несколько секунд люди пытались держать серьёзные лица. Кто-то зажал рот, кто-то отвернулся. Аркадий не выдержал первым и смачно хрюкнул. И так это вышло заразительно, что дальше уже никто не смог сдержаться.

Ржала вся следственно-оперативная группа. Вповалку.

— Ну, показывайте, где сидел, вернее, жил ваш Гоша, — сказал я.

Оказалось, что жил он в цеху, в общем курятнике, где клетки с курочками стояли в несколько ярусов, плотно, рядами, под гул вентиляции и характерный куриный гомон. Запах там стоял такой, что непривычному человеку хватило бы пары минут, чтобы начать лихорадочно искать двери, но мы уже давно были ко всему привыкшие.

Ерошкин сразу же «взял след» и куда-то испарился, пошёл по территории, изображая бурную кинологическую деятельность. Лиля тем временем стала строчить протокол осмотра, потому что, как и предполагалось, налицо кража с проникновением и с крупным ущербом, а значит, статья тяжелая, и отрабатывать должен был следак, а не дознаватель.

— Вот здесь, — сказал директор, — здесь он перелез, гад, через забор. Тут слепая зона, камеры не достают. Он знал! Это конкуренты. Соседняя фабрика.

— Какая ещё соседняя фабрика? — насторожился я.

— Ну как же, — оживился директор. — В Красногорловке недавно открылись. Наши конкуренты. Они же Гошу хотели перекупить сначала. Всё вокруг да около ходили, такие деньжищи предлагали. А я — ни в какую. Вот и выкрали, собаки.

Он говорил так, будто вот-вот достанет платочек и утрёт слёзы, но всё-таки сдержался. Всё-таки мужик, пусть и небольшого размера.

— Значит, подозреваемый у нас уже есть, — сказал я. — Ладно. А сторож где?

— Так сторож после ночи спит, — ответил директор.

— С ним тоже надо поговорить.

— Он у нас тут живёт, на территории, в вагончике. Каждую ночь дежурит.

— Семьи нет? — уточнил я.

— Да нет. Это Пашка, родственник мой. Непутёвый. Ни семьи, ни кола, ни двора. Но сторожит исправно.

— Пойдёмте, — сказал я. — Покажете, где слепая зона и где, по-вашему, злоумышленник проник.

Мы подошли к бетонному забору высотой метра в два с половиной.

— Вот здесь, — торжественно заявил директор.

— Ну, посмотрим, — сказал я.

Я разбежался, подпрыгнул, ухватился за край забора, подтянулся и забрался наверх.

— Иби, что скажешь? — спросил я мысленно.

— Изучаю место происшествия, — ответила она.

А вслух я уже начал комментировать:

— Смотрите. На верхней кромке забора пылевой слой. Он не нарушен, следов нет. Пыль не стёрта.

Я перевесился и посмотрел вниз с другой стороны.

— И здесь трава не примята. Если бы человек спрыгивал с такой высоты, трава была бы придавлена.

Я спрыгнул обратно.

— Не здесь было проникновение, уважаемый директор.

— Иби, я прав? — спросил я мысленно.

Ответа не было.

— Иби, что с тобой?

Она снова молчала. Странно, но ждать было некогда. И потом, хочется думать, что с петухом я как-нибудь и так справлюсь. К тому же, тут меня отвлёк директор.

— А где тогда было проникновение?

— Значит, на другом отрезке забора, — ответил я.

— Там мы всё просмотрели, — заторопился директор. — Там везде камеры. Это единственная слепая зона. Просто одна камера у нас накрылась.

— А откуда злоумышленник знал про слепую зону? — спросил я.

— Ну… не знаю.

— Тогда почему вы так предположили? И кто знал, кроме вас, что здесь слепая зона? — продолжил я.

— Я… и ветеринар.

— Ветеринар у вас ранее судим?

— Да бог с вами, — отмахнулся директор. — Баба Зоя у нас ветеринаром работает. Она ещё при Советском Союзе в колхозах начинала.

— Значит, баба Зоя отпадает, — сказал я. — Перелезть через забор она явно не сможет.

Директор всё топтался рядом, будто ждал, что с одним только появлением опергруппы Гошенька материализуется в стенах родной фермы. Я оглянулся.

— Что ж, пойдёмте побеседуем со сторожем.

Мы подошли к жилому вагончику с печной трубой. Сейчас труба, конечно, не дымила, но всё-таки делала вагончик похожим на маленький домик.

Зашли внутрь. В нос ударил запах свежего перегара и чего-то домашнего.

— Иби, проанализируй запах, — сказал я. — Мне кажется, или это суп?

Тишина.

— Иби, да ты где?

Опять молчание.

— Ты что, обиделась? — пробормотал я. — Да ладно, Лиля мне сама глазки строит, а ты как маленькая…

Ответа не последовало.

На топчане лежал сам сторож — классический полубич. Прямо в сланцах на лежанке, шорты, синяя футболка с жёлтой надписью «ЛДПР».

— Пашка, — вяло позвал его директор из-за моей спины.

Как и следовало ожидать, ответа не было.

— Рота, подъём! — скомандовал тогда я.

Пашка, судя по всему, в армии не служил, потому что никак не отреагировал. Я пнул его по стопе. Стопа, понятное дело, отдала в задницу, а уж оттуда сигнал дошёл до мозга.

— М-м-м… — промычал он и приподнялся на локте.

— Ну что, — сказал я, — ты зачем Гошу съел?

Он уставился на меня непонимающим взглядом, хлопая глазами.