Именно здесь и плыли Прохор с Фёдором. Их каюта была похожа скорее на шкаф для хранения сломанного инвентаря, в который на всякий пожарный воткнули пару коек. Расстояние между койками — полтора локтя, так чтобы можно было шлёпнуть по лицу храпящего соседа. А потолок настолько низкий, что даже сидя на чудо-ложе мужчинам приходилось сутулиться. Кондиционер был не предусмотрен, а приточка с вытяжкой умерли ещё в позапрошлом рейсе, так что Прохор и Фёдор были вынуждены вдыхать ароматы Прохора и Фёдора.

Но вот вопрос: а кто они такие?

«Клинки Забвения». Оба. Прохор — молодой девятнадцатилетний парнишка, щуплый, жилистый и с бледной кожей, которая ни разу за жизнь толком не загорала и легким пушком на подбородке, который никак на превратится в солидную бороду. Фёдор же — полная его противоположность. Грузный дядька чуть за сорок с лицом, напоминающим гранулу керамзита с окладистой бородой и густыми усищами.

Первый — «млад», второй — так называемый «сотник». У «Клинков» была своеобразная иерархия и своеобразные чины. А жизнь внутри секты — так вообще сюрреализм в чистом виде. Убийцы, которых боялась вся Империя, жили либо в пустых комнатах заброшенного особняка, либо в землянках. Спали на голых досках, ходили босиком и ели похлёбку на корнях. По сути, «Клинки» отрекались ото всех благ и стремились ко «внутренней пустоте».

Глава «Клинков», духовный лидер по имени Нафанаил Кузьмич, учил тому, что душа и тело могут закалиться только через жёсткие лишения. Выросший с самого младенчества внутри секты Прохор верил. А вот Фёдор уже не раз видел, как Нафанаил Кузьмич прибухнув самогона катается на внедорожнике до столицы, чтобы и там «насадить благодать». Возвращался он лишь под утро, пах женскими духами и потом сутки не выходил из своих покоев.

Но как бы кто не относился к лидеру, а вот Сазоновы действительно были для «Клинков» настоящими благодетелями, и потому выполнить заказ для них было настоящей честью.

— Спи уже давай, — буркнул Фёдор, повернулся лицом к стене и через пару минут захрапел.

А вот к Прошке сон никак не шёл. Уснуть было невозможно — слишком уж много впечатлений. Это было дебютное боевое задание парня, и он в прямом смысле этого слова впервые в жизни покинул лагерь секты. И столько вокруг всего интересного!

— Спишь? — шёпотом спросил Прохор, не дождался ответа, а затем как был в чистой, но заштопанной-перештопанной холщовой рубашке, подпоясонной простой пеньковой веревкой, выскочил из каюты.

Здесь он воровато осмотрелся и наугад двинулся вдоль по коридору. Затем вверх, по лестницам-трапам, минуя «средний» класс и «класс А», где всё вокруг вдруг стало чисто и светло. Наконец Прохор отворил тяжёлую дверь и вышел на открытую палубу. Да чего там на палубу? Он на праздник жизни вышел!

Парня закружил вихрь звуков, запахов и света. Яркие гирлянды, неоновые высеки, музыка оттуда и отсюда, звон бокалов и звонкий девичий смех, которого он отродясь не слышал. В воздухе пахло духами, морем, дорогим табаком и чем-то очень-очень вкусным. А ещё люди вокруг! Столько людей!

И все чем-то заняты: кто-то танцует, кто-то разговаривает друг с другом, кто-то ужинает, кто-то просто слоняется без дела. Прохор по привычке нашёл тень, скользнул в неё и теперь стоял, как загипнотизированный, глядел на весь этот хоровод. Так вот как выглядит эта «болезнь», от которой учил его очищаться духовный лидер? Однако…

— Р-р-р-р, — от аромата чего-то жаренного зарычал желудок.

Последний раз Прохор ел ещё дома, в лагере. Выданную пайку Фёдор берёг на «крайний случай», а что такое «накладные расходы» и «командировочные» Нафанаил Кузьмич не знал. Ну… либо старательно делал вид, что не знает.

И тут парень окончательно потерял контроль над собой. Ноги сами понесли его к столику, сплошь уставленному яствами, за которым сидели три благородных синьора. А рука, действуя на голом рефлексе голодного зверька, сама потянулась к тарелке…

— Э-э-э! — крикнул один из синьоров, когда Прохор увёл утиную ножку прямо у него из-под носа.

— Клац! — зубы Прохора куснули воздух, потому что его руку с трофеем тут же перехватила другая волосатая ручища в золотом браслете.

— Ты охренел, бомжара⁈ Это наш стол!

— Но я… голоден…

Секунда, и над ним уже нависал огромный итальянец в расстёгнутой на три верхние пуговицы рубашке. Широченный, здоровенный, и холёный как Нафанаил Кузьмич.

— Голоден? — фыркнул итальянец и толкнул Прохора. — Так иди в трюм и пожри свою баланду! А тут кормят людей!

Один из друзей итальянца, лицом напоминающий хорька, лениво бросил в Прохора оливкой.

— Вали отсюда, босоногий мальчик. Пшёл вон.

Прохор же посмотрел сперва на одного, потом на другого, а потом снова перевёл взгляд на утиную ножку. Вот только в серых Прошкиных глазах не было ни страха, ни злости. Всё происходящее он по привычке воспринимал, как препятствие. А препятствие нужно устранять, ибо так говорит Нафанаил Кузьмич.

— Ты меня толкнул.

— Чего⁈

— Ты. Меня. Толкнул, — повторил Прохор. — Это не по правилам.

Итальянцы переглянулись меж собой и заливисто расхохотались.

— Правила! Этот оборванец говорит о каких-то правилах!

— Пойдём выйдем, болезный, — улыбнулся тот самый, с волосатыми руками.

— Куда выйдем? — Прохор оглянулся по сторонам.

— Да хоть куда, — он грубо взял Прохора за плечо и поволок за собой к безлюдному месту возле шлюпок. Двое других пошли следом, на ходу потирая руки. Вечер переставал быть томным, и ребятам явно не хватало таких вот острых развлечений.

Драка заняла меньше тридцати секунд. Прохор был, конечно, «младом», но это уже было боевое звание секты и кому попало его не давали. И это значило, что в кулачном бою он мог бы дать фору многим идиотам, почему-то считающим, что они изучают «боевые искусства». А еще у него была любимая веревка, которая обычно подпоясывала ему портки. Вот только в драке использовалась совсем по другому!

В общем, один из итальянцев отправился отдыхать в шлюпку, второй растянулся на палубе, а вот третий…

— М-да, — сказал Прохор, кусая ножку и понимая, что чуточку перестарался.

…третий итальянец раскачивался где-то в вышине, зацепившись трусами за флагшток. Его бледная задница поэтично светилась в холодном сиянье луны. Медленно пережёвывая добычу, Прохор перевёл взгляд на общую палубу и смеющихся людей, которые так ничего и не заметили.

«Шумно», — подумал он: «Но вкусно». Затем подошёл к столу поверженных итальянцев, оттянул майку на животе, без разбора нагрузил в неё еды и двинулся обратно в трюм. Там, внизу, было куда спокойней. А ещё Фёдор, должно быть, тоже проголодался…

Свадьба-свадьба, кольца-кольца…

Короче! В «Марине» творилось нечто очень странное, но… очень интересное! И я, ведомый искренним любопытством, стоял и пытался понять кто, куда, зачем и почему. Как минимум я наконец-то узнал чья это свадьба. Внучку дона Базилио звали Ландоро — звонкая малявка в белоснежном платье с кружавчиками стала главным украшением этой свадьбы. Лицом — настоящая симпатяга даже по человеческим меркам. Фаты на девушке не было, зато длинные волосы были заплетены в тысячи тысяч афрокосичек с белыми ленточками на концах.

И в такие же косички была заплетена борода её жениха — юного домового по имени Тальятелле. Да-да, узнав имя я чуть было не поперхнулся. Дальше — чем больше выпивали господа домовые, тем более неформальной становилась гулянка. На этикет забили почти сразу же, а следом за ним и на рассадку. Теперь «столики» стихийно возникали буквально везде: на полках, на подоконниках, на барной стойке…

Но самое интересное началось тогда, когда гости начали дарить молодым подарки. Узнал для себя, так сказать, много нового. Гости домовые — это понятно. После тоста дона Базилио, они выстроились в очередь к столу-президиуму, и вручили молодожёнам самые обычные коробочки — с бантиками и в упаковочной бумаге.

А вот когда домовые закончились, из нерастопленного по случаю жары камина вылезла какая-то чумазая хрень, похожая на ребёнка от брака чёрного терьера и осьминога. Хрень подошла к молодым и вручила им шкатулку, сделанную из цельного куска угля.