Я лишь молча кивала, наливала ему чашку горячего чая и торопилась обратно в ресторан, где уже кипел очередной шторм.

Там меня встречали проверяющие с каменными лицами и папками, набитыми вопросами. Их голоса сливались в монотонный гул:

— Объясните это… Подтвердите то… Где первичные документы?..

Я отвечала чётко, без тени сомнения. Парировала, настаивала, требовала, перепроверяла. Бухгалтеры вздрагивали от моих звонков, юристы нервно поправляли галстуки, но работали быстро, точно, без лишних слов.

А вечером — снова больница. Мы садились рядом, раскладывали бумаги на тумбочке, и вдруг… словно включался старый механизм.

Максим вскидывал голову:

— Смотри! Вот здесь сумма не бьётся.

Я тут же доставала телефон:

— Соедините с бухгалтером. Немедленно!

Он — мысль, я — действие. Он — стратегия, я — тактика. Мы словно снова стали теми, кем были когда‑то: неуязвимой командой, способной перевернуть мир ради своего ресторана.

***

Я заканчивала телефонный разговор с налоговой, когда дверь кабинета распахнулась. Хостес стояла на пороге, бледная.

— Анна Александровна, к вам… — Светлана растерянно обернулась.

Она не успела договорить. Её оттеснила в сторону внушительная фигура. Высокий, подтянутый мужчина лет семидесяти, в безупречном дорогом костюме. Трость в руке, на которую он опирался скорее для солидности, чем по необходимости. Его лицо, покрытое морщинами, было каменным. Глаза, точь‑в‑точь как у Максима, холодно оценивали обстановку.

Дмитрий Сергеевич Зорин. Отец Макса.

Я замерла, телефонная трубка повисла в руке. После смерти жены он стал затворником, целиком погрузившись в бизнес, и свёл общение с сыном к сухим деловым совещаниям раз в квартал. Наша последняя встреча случилась в день свадьбы. Он заглянул лишь на пять минут — коротко пожал руку Максу, вручил мне букет и тут же исчез.

— Закончите разговор. Это срочно.

Я кивнула Свете, та сразу же ретировалась. Коротко договорив с инспектором, положила трубку.

— Дмитрий Сергеевич, — поднялась я ему навстречу. — Что вас привело?

Он не ответил. Его взгляд — светло‑серый, холодный, как январское небо — медленно обвёл кабинет, задержался на стопках документов, на моём уставшем лице. Он опустился в кресло для гостей. Мягкая кожа глухо вздохнула под его весом. Трость поставил рядом.

— Где мой сын? — спросил он.

— В больнице.

— Причина?

Я села, чувствуя, как подкатывает тошнота от усталости и напряжения. Сказать правду? Вызвать его гнев? Или солгать?

— Он попал в аварию, — начала я осторожно, — в годовщину нашей свадьбы. Был в коме. Сейчас приходит в себя, но… У него временные проблемы с памятью.

Лицо Дмитрия Сергеевича не дрогнуло. Ни тени волнения, шока, сочувствия.

— Значит, 28 марта.

Он кивнул сам себе, будто проверял какую‑то информацию.

— Понятно. И эти что здесь делают? — он сделал жест в сторону двери, за которой хозяйничали проверяющие. — Это следствие его проблем с памятью? Он накосячил с отчётностью?

Меня будто окатило кипятком.

— Нет. Проверки — результат анонимных доносов. Я почти уверена, что это дело рук его помощницы.

Он хмыкнул, и в этом звуке сквозило презрение.

— Всегда знал, что он окружает себя непрофессионалами и подстилками. Где же эта «помощница» сейчас? Уже развалила ресторан?

— Нет. Я не допущу этого.

Он внимательно, впервые без высокомерия, посмотрел на меня.

— Вы? И что вы собираетесь делать, Аня? Закрыть двери и плакать в подушку? — в его голосе слышалась насмешка.

— Бороться. Спасать бизнес.

— Бороться, — он повторил, растягивая слово, пробуя его на вкус, как некачественный напиток. Его пальцы — длинные, с идеально обработанными ногтями — начали барабанить по гладкому дереву набалдашника трости. Тик. Тик. Тик. Отмеряя время, которого у меня не было.

— Любопытно. Я приехал, чтобы требовать расторжение договора. Проваленный квартал — признак слабости. А обнаружил… это.

Его жест очертил пространство между нами.

— Его нет. А вы сидите в его кресле и, как кошка, отбиваетесь от волков. На вас жалко смотреть.

Отец Максима поднялся.

— Хорошо, — сказал он неожиданно. — Давайте поиграем.

— У вас есть неделя, чтобы навести здесь порядок и отбиться от этих шакалов, — он кивнул в сторону двери.

— Если справитесь — моё уважение вам обеспечено. И помощь. У меня есть рычаги, чтобы прижать тех, кто стоит за этими проверками. Если нет… — он усмехнулся, — я потребую назад все свои деньги, и вам придётся в счёт долга отдать ресторан. Мне он всегда нравился. А вы и мой сын можете идти куда подальше.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись, оставив после себя тяжёлый шлейф дорогого одеколона. Дверь хлопнула с такой силой, что задребезжали стёкла в книжном шкафу. Я вздрогнула. Звук отозвался где‑то в затылке, будто удар молотка.

Тело будто окаменело. Я смотрела в дверной проём, чувствуя, как холод ползёт по спине. Я резко потянулась к телефону, хватая его, как спасательный круг. Мне нужен был Максим. Прямо сейчас.

— Максим, — начала я, как только он взял трубку, не дав ему вымолвить и слова, — только что у меня был твой отец.

На том конце провода повисло тяжёлое молчание.

— Он поставил ультиматум. Неделя на то, чтобы разобраться с проверками и спасти ресторан. Если не справимся — он забирает всё. Вышвырнет нас обоих.

— Как он…

— Твой отец в курсе всего. Про аварию, про память. Ему плевать, Максим. Его интересуют только деньги и контроль. Слушай, мне нужна твоя помощь. Я не могу одна, тону в этих бумагах. Боюсь пропустить что‑то. Боюсь ошибиться.

— Что нужно? — спросил он просто. В его тоне появилась стальная нотка, которую я не слышала с тех пор, как он пришёл в себя.

— Отчёты по закупкам вина за последний квартал, — я потянулась к стопке бумаг, которые зашуршали у меня в руке. — Там дикая наценка. Несостыковка в десятки тысяч. Я перепроверяла трижды. Накладные вроде бы правильные, подписи есть, но итоговые цифры не сходятся. Кто у нас отвечает за винные поставки? Что, чёрт возьми, могло случиться?

Молчание. Такое долгое, что я уже подумала, что он положил трубку или… или ему стало плохо.

— Не… не могу, — наконец выдавил он. — Как будто туман… В голове каша. В голове мелькает фигура… Высокий, рыжий…, а имени… не помню. Татуировка, точно, татуировка на шее. Птица, кажется. Или змея.

Он замолчал, переводя дух.

— И… всё? — прошептала я, чувствуя, как надежда тает.

— Сомелье, — вдруг резко сказал Максим, — Аня, я начал вспоминать! У нас был сомелье. Пришёл полгода назад… нет, семь месяцев. Вином занимался именно он, не Валерия и не Игорь. У него была отличная рекомендация от… — он замолчал.

— От кого, Максим? От кого рекомендация?

— От моего отца, — он выдохнул эти слова. — Его рекомендовал именно он. Говорил, что это лучший специалист по винам в городе.

Так вот как всё оборачивается.

— Я не помню, как его зовут… Рыжий… Все звали его так… Он имел доступ ко всем накладным, мог вносить правки от моего имени, если меня не было на месте. У него была моя электронная подпись. Временная.

— Почему я ни разу не слышала о нём раньше? — не удержалась я.

— Мне казалось, это тебе не интересно.

Вдруг Максим замолчал.

— Аня, а что, если это не моя ошибка? Что, если моё состояние… А вдруг авария — это не несчастный случай?

Мир замер. В голове щёлкнуло, и кусочки пазла начали складываться. Складываться в ужасающую, чудовищную картину. Рекомендованный отцом сомелье. Поддельные документы. Авария. Амнезия.

— Слушай меня внимательно, — сказала я, и мой голос звучал жёстко и чётко, как у командира перед атакой, — ты сейчас же говоришь лечащему врачу, чтобы к тебе не пускали никого, кроме меня. Никого. Понял? Даже если придёт сам Папа Римский. Особенно если придёт твой отец.