Он сделал шаг ко мне, преодолевая хромоту. Его фигура, даже с костылём, по‑прежнему доминировала в комнате.

— И я решил уйти. Уйти первым. Сделать так, чтобы ты ненавидела меня за что‑то другое. За то, что я оказался банальным мудаком, который нашёл кого‑то поэффектней. Такую боль ты переживёшь. Ты выплюнешь меня из своего сердца со злостью и презрением. И однажды вдохнёшь полной грудью и пойдёшь дальше. А боль от того, что вся наша жизнь, каждый её день был построен на фундаменте лжи… Эту боль ты бы не пережила, она бы сломала тебя. Я не мог этого допустить.

Макс замолчал. В комнате повисла тишина более страшная, чем любой крик. Я смотрела на этого человека. Сильного, красивого, абсолютно уверенного в своей правоте, и не узнавала его. Его монстроподобная, изуродованная забота была в тысячу раз страшнее любой подлости.

— Так вот почему, — прошептала я. — Ты не просто соврал, ты спланировал всё. Решил, какую боль мне пережить, а какую — нет. Ты кем себя возомнил, Максим? Богом?

— Я пытался спасти тебя! Спасти от правды, которая уничтожила бы тебя.

— Ты не имел права! — Этот крик будто прорвал что‑то внутри меня, выпуская наружу всю боль и гнев. — Не имел права решать за меня! Ты отнял у меня выбор! Ты сломал меня не ложью, Максим, а этим твоим… этим чудовищным высокомерием. Решил, что я слишком слаба? Что моё место в красивом, розовом мире, который ты для меня построил?

Я шагнула к нему, потом ещё. Не боялась больше ничего.

— Это бы меня не сломало, Максим. Я бы выстояла. Было бы больно? Да, адски больно, до потери пульса! Но мы прошли бы через это вместе! Если бы ты мне рассказал всё тогда, в самом начале. Или год назад, или до того момента, как это сделал твой отец! Но ты выбрал молчать, выбрал сбежать. И ты называешь это любовью? Тогда это самая эгоистичная любовь, которую я могу представить!

Было видно, как мои слова достигли цели. Как его железная уверенность, наконец, даёт трещину. Как в его глазах мелькает тень сомнения, осознания, что его гениальный план мог быть огромной, фатальной ошибкой.

В этот момент резко, нагло зазвонил домофон. Пронзительный, долгий гудок, за ним ещё один.

Максим с явным недовольством отвернулся от меня и, прихрамывая, подошёл к домофону.

— Да? — голос был груб.

— Максим Дмитриевич? Это Ковалёв. Я обещал навестить, очень волнуюсь за ваше состояние.

Глаза Макса на секунду встретились с моими. В них читалось сильнейшее раздражение и желание, чтобы этот назойливый доктор провалился сквозь землю.

— Со мной всё в порядке, доктор. Чувствую себя лучше, — отрезал Макс, явно не желая впускать врача.

— Мой осмотр не обсуждается, — парировал Ковалёв с врачебной безапелляционностью, против которой не попрёшь. — Черепно‑мозговая травма — не шутка. Впустите меня.

Он повесил трубку. Щёлчок домофона словно поставил финальную точку в нашем разговоре. Я без сил опустилась в кресло, чувствуя, как мир рушится вокруг. То, что он только что произнёс, навсегда разделило мою жизнь на «до» и «после».

Максим вернулся в комнату и встал, нависая, напротив меня.

— Аня… — начал он, но я резко подняла руку, останавливая его.

— Не надо. Ни слова. Пока здесь не останемся одни.

Мы молчали, избегая взглядов друг друга, пока не раздался стук в дверь.

Доктор Ковалёв вошёл с деловым видом, с медицинским чемоданчиком в руке.

— Максим Дмитриевич, вы дали мне повод для серьёзного беспокойства, — заявил врач без предисловий. — Анна Александровна, здравствуйте! Прошу прощения за вторжение.

Осмотр прошёл быстро и без лишних слов. Антон Сергеевич измерил давление, проверил пульс, посветил в глаза фонариком. Максим покорно подчинялся, но его взгляд был прикован ко мне. Я стояла у окна, вроде бы глядя на суматошный город, но на самом деле видела лишь калейдоскоп собственных мыслей.

— Давление повышенное, пульс учащённый, — констатировал врач. — Явное переутомление и стресс. Максим Дмитриевич, вам категорически противопоказаны любые волнения. Покой и, желательно, возвращение в стационар.

— Я останусь здесь, — отрезал Максим; его тон не допускал возражений.

Доктор Ковалёв вздохнул и обратился ко мне:

— Анна Александровна, я понимаю, что ситуация… сложная, — он деликатно подобрал слово. — Но его здоровье сейчас напрямую зависит от эмоционального фона. Любые ссоры, выяснения отношений… Это может свести на нет все успехи в реабилитации. Память — штука хрупкая.

Я посмотрела на доктора. Моё лицо, как мне казалось, выражало полное спокойствие.

— Не волнуйтесь, доктор, — сказала я, и голос прозвучал почти невинно. — Никаких выяснений отношений не будет. Обещаю.

Собрав в кулак последние крохи достоинства, я плавно и уверенно направилась к выходу. Мне очень хотелось, чтобы это выглядело эффектно, но внутри мне казалось, что я иду по краю пропасти.

Дверь за моей спиной захлопнулась. Я шла по подъезду, и ноги отказывались слушаться, спотыкаясь о знакомые плитки. В лифте я невольно взглянула в зеркало и вздрогнула. В заплаканных глазах читалась такая боль, что захотелось тут же отвернуться. Видеть себя такой разбитой, опустошённой было невыносимо.

На улице пахло дождём и мокрым асфальтом. Я судорожно вздохнула, но лёгкие словно не раскрывались. Казалось, эта сжимающая пустота останется навсегда внутри. Рука сама потянулась к телефону, и пальцы набрали номер Игоря. Он ответил на первом же гудке.

— Аня? Что случилось?

— Я… Я не могу сейчас быть одна. Мне очень надо поговорить.

— Где ты? Я сейчас приеду.

Мы встретились в кафе в двух шагах от дома. Я сидела за столиком у окна, сжимая в руках стакан с остывшим чаем, и не могла остановить мелкую дрожь. Когда Игорь вошёл в дверь, его спокойствие и уверенность показались мне спасительным островком в бушующем море того, что со мной происходило.

Он сел напротив, не задавая дурацких вопросов, просто накрыл своей большой тёплой ладонью мою ледяную руку.

— Говори всё, что хочешь. Или ничего не говори. Я просто посижу с тобой.

И я заговорила. Сначала сбивчиво, потом слова полились рекой, периодически срываясь и путаясь. Я вывалила на него всё: про то, что Максим ушёл перед аварией, что Валерия неоднозначно намекала на их роман, что угрожает отец, про его чудовищную логику «я‑же‑тебя‑вообще‑то‑спасал».

Игорь слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё мрачнее, а пальцы слегка сжимали мою руку, когда я дошла до конца.

— Как ты думаешь, он… он действительно считает, что поступил правильно? — я смотрела на Игоря, отчаянно ища в его глазах подтверждения, что мир не окончательно сошёл с ума.

— Макс всегда был упрям, как осёл, — тихо произнёс Игорь. — И всегда свято верил, что лучше всех знает, как надо. Но это… это уже за гранью, Аня. Это клиника.

В кафе было тихо, лишь за стойкой бармен негромко протирал бокалы. Я попыталась сделать глоток чая, чувствуя, как ком в горле мешает мне. И тогда я задала вопрос, который жёг меня изнутри все эти недели, но который боялась произнести вслух:

— Игорь… А Валерия? — я подняла на него глаза, полные страха. — Он клянётся, что между ними ничего не было, что она просто помощница. Но я видела, как она смотрела на него, как вела себя в больнице. Скажи мне честно, как друг. Был ли у них роман? Хотя бы намёк? Ты же работал с ними бок о бок.

Игорь тяжело вздохнул. Он отвёл взгляд, и в этом секундном молчании мне почудился страшный ответ.

— Аня… — он начал осторожно, — я не держал свечку, если ты об этом. Но… роман бывает разным. Влюблена ли она в Макса? Однозначно. Давно и, кажется, безнадёжно. Пользуется ли он её чувствами? Скорее всего. Я видел, как они вместе задерживались на работе, когда все уже разбежались. Как уезжали в командировки вдвоём. Взгляды, которые она бросала на него… да, это были не взгляды подчинённой.