— Я люблю тебя, — произнёс он, застыв в дверном проёме. — Но, кажется, моей любви недостаточно, чтобы сделать нас счастливыми.

Игорь повернулся ко мне.

— Тебе нужно разобраться в себе, — продолжил он. — Разобраться без меня, без его постоянного присутствия в твоей жизни. Понять, чего хочешь именно ты, а не то, чего от тебя ждут другие.

Он вышел из квартиры. Через мгновение раздался тихий, но такой окончательный звук захлопнувшейся входной двери.

Я осталась стоять посреди коридора. В груди разрасталась пустота.

Игорь ушёл. Ушёл без громких слов и упрёков, без слёз и истерик. С достоинством, которое причиняло ещё большую боль. С той болью, которую он пытался скрыть за маской решительности.

И вот я осталась одна — наедине со своими мыслями, сомнениями и вопросами, на которые не было ответов. Наедине с той собой, на которую он хотел, чтобы я взглянула честно.

Я медленно подошла к окну и наблюдала, как его машина исчезает за поворотом. Фары растворились в темноте, словно унося с собой последние остатки моего привычного мира.

Два дня я провела в стенах пустой квартиры. Не хотелось ни идти куда‑то, ни с кем‑то разговаривать. Тишина здесь стала моим единственным спутником.

Игорь не звонил. И я не звонила тоже. Впервые за бесконечные месяцы у меня не было ни Максима, жаждущего моей страсти, ни Игоря, предлагающего надёжность и уют. Только я.

На третье утро я проснулась с удивительной ясностью в мыслях, словно туман, застилавший мой разум, рассеялся.

Встав с постели, я почувствовала прилив сил и решимости. Приняла душ, надела свой лучший деловой костюм — тот самый, в котором чувствовала себя королевой. И поехала в «Солнечный уголок».

Ресторан встретил меня своей привычной симфонией звуков: мелодичный звон фарфоровой посуды переплетался с негромким гулом голосов персонала, а в воздухе разливался головокружительный аромат свежей выпечки. Всё было как обычно: суета на кухне, приглушённый свет, уютные столики, накрытые белоснежными скатертями.

Знакомые запахи и звуки окутали меня, словно тёплое одеяло. Здесь я чувствовала себя живой, настоящей и нужной.

— Анна Александровна! — Светлана с явным облегчением выдохнула, увидев меня. — А то мы уже несколько дней не видели Игоря… Не знали, что и думать…

Я мягко прервала её, подняв руку:

— Я в курсе. Он взял несколько дней за свой счёт. Сегодня все вопросы ко мне.

Я провела утреннюю летучку с персоналом, внимательно выслушивая каждого, разбирая накопившиеся вопросы и проблемы. Затем погрузилась в ворох документов, которые раньше казались невыносимо утомительными.

Переговоры с поставщиками, обсуждение новых контрактов, решение текущих задач — всё это вдруг обрело совершенно иной смысл. Деловая рутина, которая прежде казалась тяжёлой ношей, сегодня стала надёжной опорой под ногами.

Я чувствовала, что нужна здесь. Нужна как хозяйка этого дома, как руководитель, как человек, несущий ответственность за судьбы принятых на работу людей.

В середине рабочего дня, погружённая в изучение корреспонденции, я внезапно замерла, заметив конверт со штампом районного суда.

Несколько долгих мгновений я просто смотрела на белоснежную бумагу, не решаясь вскрыть его. Наконец, собрав всю свою волю в кулак, я медленно вскрыла конверт.

Внутри конверта лежали два документа. Первый — официальное уведомление о дате слушания бракоразводного процесса. Второй — короткое, предельно сухое письмо от адвоката Максима с лаконичной просьбой срочно связаться для «уточнения позиций сторон».

Всё. Максим сделал свой выбор. После нашего разговора в парке он не звонил, не умолял. Он просто подал на развод.

Я отложила письмо и несколько минут сидела неподвижно, устремив взгляд в окно.

Путь был выбран — формальный, юридический разрыв. Никакой драмы, никаких публичных сцен, только сухие документы и профессиональные формулировки. Возможно, в этом и заключался его способ «разобраться в жизни» — развестись со мной.

Мой телефон зазвонил на столе, высветив на экране знакомое имя — Ольга. Я на мгновение замерла, собираясь с мыслями, прежде чем принять вызов. Глубоко вздохнув, я ответила на звонок.

— Анна, здравствуйте, — было слышно, что она очень волнуется. — Я не знала, кому ещё позвонить… Только что у нас был Максим. Он принёс документы, сказал, что начал заниматься оформлением отцовства, что он официально признает Катю своей дочерью. Но он был… каким‑то другим. Сосредоточенным и очень холодным. Я очень испугалась, что у него что‑то случилось. Вы случайно не в курсе?

— Всё будет хорошо, Ольга, — произнесла я, сама удивляясь тому спокойствию, которое вдруг охватило меня. — Он просто пытается навести порядок в своей жизни. Всё так и должно быть. Мы все сейчас проходим непростой путь.

— Ещё он сказал… Он сказал, что вы с ним… что вы расстались. Окончательно. — В голосе Ольги слышалась не только растерянность, но и едва уловимый проблеск надежды — надежды на то, что теперь у неё появится шанс стать той единственной, кто будет рядом с ним.

— Мы не расставались, Ольга, — поправила я, стараясь донести до неё истину. — Потому что мы уже давно не вместе.

Сделала паузу, давая ей время осознать мои слова.

— Да, у нас назначена дата развода. И это правильное решение. Для всех нас.

Мы проговорили ещё несколько минут, обсуждая детали и успокаивая друг друга. Когда я наконец положила трубку, кабинет словно начал кружиться перед глазами.

Всё вокруг расплывалось, теряя чёткое очертание. Он действительно рубил все мосты. Со мной, с нашим общим прошлым, с теми моментами, которые когда‑то казались такими важными и значимыми.

Возможно, именно это и было тем самым «мужским поступком», о котором я когда‑то говорила ему. Жестоким, болезненным, разрывающим сердце на части, но честным до конца.

Вечером я вернулась в пустую квартиру, и вновь встретила меня лишь тишина.

Я прошла в гостиную, опустилась на диван и машинально достала телефон. Пальцы сами набрали контакт Игоря. Долгое время я просто смотрела на него, погружаясь в водоворот мыслей и чувств.

В этот момент я осознала, насколько сильно я изменилась за эти дни. Раньше я бы уже набрала его номер, но сейчас… Сейчас я понимала, что некоторые вещи должны идти своим чередом, без спешки и давления. Глубоко вздохнув, я убрала телефон.

Я скажу ему. Но не сегодня.

В зале суда царила тишина, которую нарушали лишь мирное тиканье часов и едва слышный шорох перелистываемых бумаг. Я сидела с идеально прямой спиной, словно закованная в свой бежевый деловой костюм. Мои руки, сцепленные на коленях, дрожали, и каждый палец казался чужим, непослушным, будто принадлежал кому‑то другому.

Рядом, на почтительном расстоянии, застыл Максим. Его тёмный костюм подчёркивал бледность и напряжённость лица. Он смотрел прямо перед собой, на герб России за спиной судьи, и его взгляд был пустым, отрешённым, словно он уже находился где‑то далеко отсюда.

Воздух в зале суда казался спёртым, пропитанным запахом старых фолиантов, затхлой пыли и бездушной бюрократии. Этот запах словно олицетворял безразличие системы к нашим разбитым надеждам и разрушенным мечтам.

Судья — женщина лет пятидесяти с лицом профессионала, видевшего тысячи подобных дел, — монотонно бубнила стандартные формулировки. Её бесцветный голос, лишённый малейших эмоций, методично перечислял наши общие активы, даты и статьи закона.

Каждое её слово, словно острый нож, вонзалось в моё сознание, вызывая пульсирующую боль в висках.

— Брак, зарегистрированный между Зориным Максимом Дмитриевичем и Зориной Анной Александровной… — эти слова, когда‑то звучавшие как обещание счастливой жизни, теперь обретали противоположный смысл.

— …подлежит к рассмотрению о расторжении на основании взаимного согласия сторон…

Я украдкой бросила взгляд на Максима. Его пальцы, неподвижно лежавшие на столе, вдруг непроизвольно сжались, и костяшки побелели от напряжения. Но больше никаких признаков жизни. Ни единого движения, ни малейшего намёка на эмоции.