— Я понимаю, что это трудно, — произнёс он мягким голосом. — Но поверьте, он в надёжных руках. Медсестра будет следить за ним круглосуточно. Вам нужно восстановить силы. Если что‑то в состоянии Максима Дмитриевича изменится, мы сразу вам сообщим.

Слова доктора начали доходить до меня. Я понимала, что он прав, но мысль о том, что я оставлю Максима одного в этой палате, была невыносимой. Но я была так измотана, что не могла уже сосредоточиться ни на чём.

— Да, вы правы, я поеду домой.

Чувствуя, как тяжесть усталости наваливается на меня, я поднялась со стула и медленно подошла к двери палаты. Каждый шаг отдавался в ушах, как громкий удар. Я оглянулась на Максима, который всё ещё лежал без сознания. И в этот момент во мне разгорелось желание остаться, несмотря на слова доктора. Но я понимала, что мои силы на нуле. Я глубоко вздохнула, стараясь сдержать слёзы, и, наконец, вышла из палаты.

На улице небо было серым, как и моё настроение. Я первый раз посмотрела на часы: стрелки показывали полвосьмого утра, я провела в больнице шесть часов. Я вызвала такси и поехала домой, в пустую квартиру, где меня никто не ждал.

На следующее утро проснулась от тишины. Я проспала практически сутки — первый раз в жизни. Посмотрела на сторону кровати, где раньше спал Максим. Она была пуста и холодна. Его половина… Хотя нет, уже не его. Он ведь сам от неё отказался, разорвав наши отношения. А теперь лежит там, в палате, один, между жизнью и смертью.

В больницу ехала как в тумане. В голове крутились обрывки ссоры, его холодный взгляд в день расставания… Но сквозь всю эту боль пробивалось другое — щемящее, несправедливое чувство жалости. Как бы Макс ни поступил, он всё же мой муж. Тот, с кем я делила радость, с кем смеялась до слёз, к кому привыкла за восемь лет наших отношений.

В палате пахло болезнью. Максим лежал неподвижно, но он не казался беззащитным и слабым. Бледность лишь оттеняла резкую линию скул и шрам над бровью. Казалось, что его уверенность не испарилась, а затаилась. Ушла вглубь, сконцентрировалась в тихом упорном биении сердца на мониторе.

Я взяла его за руку. Она была тяжёлой, как свинец, но в памяти тут же всплыло, как эта же рука одним движением останавливала распоясавшегося партнёра на переговорах.

— Максим… — позвала его в надежде, что он услышит.

Дверь в палату бесшумно приоткрылась, и на пороге появился доктор Ковалёв.

— Доброе утро, — тихо сказал он, подходя к постели. — Ночь у Максима Дмитриевича прошла стабильно. Сердечный ритм в норме, давление без резких скачков. Организм медленно, но верно восстанавливается.

Доктор бросил профессиональный взгляд на мониторы, прежде чем повернуться ко мне.

— Анна Александровна, вы смогли немного отдохнуть? — в его голосе сквозила неподдельная забота.

Я, поймавшая себя на том, что разглядываю побледневшую кожу Максима, встрепенулась.

— Да, спасибо, Антон Сергеевич, — ответила я, и мой собственный голос показался хриплым от молчания. — Со мной всё хорошо.

— Анна, важно, чтобы вы отдыхали. Ваше состояние сейчас тоже имеет огромное значение, — он сделал паузу, словно выбирая слова. — Кстати, за дверью вас ждут. Пришли коллеги Максима Дмитриевича. Двое мужчин и девушка, на ней нет лица, она так сильно плачет. Хотят его поддержать. Представились коллегами. Можно их впустить?

Коллеги. Девушка. В голове тут же всплыл образ: холодные глаза Валерии, её всегда безупречный маникюр и длиннющий каблук, нацеленный в самое сердце моего брака. Поддержать? Или обозначить свои права?

— Пусть заходят.

Доктор Ковалёв кивнул, бросив последний оценивающий взгляд на мониторы, и вышел, оставив меня наедине с гулом аппаратов.

Через несколько минут дверь распахнулась, пропуская в стерильную тишину палаты группу людей.

Первым ворвался Игорь. В двадцать восемь он всё ещё выглядел как старшеклассник, который отрастил щетину и накачал плечи в спортзале. Его тело, затянутое в чёрную водолазку и куртку‑бомбер, было жилистым и поджарым. Лучший друг Максима, управляющий нашего ресторана. Лицо Игоря, обычно загорелое и оживлённое, сейчас приобрело несвойственный землистый оттенок, а глаза бегали по палате, не в силах сфокусироваться.

— Ань, — хрипло, почти беззвучно выдохнул он. Его взгляд, скользнув по мне, прилип к фигуре на кровати. Он сделал резкий шаг вперёд. И мне казалось, что я даже почувствовала от него запах едкой, животной тревоги. — Блин, Макс…

Он подошёл ко мне и, не говоря ни слова, схватил в охапку, прижав к груди так крепко, что хрустнули кости.

— Держись, — прошептал он мне в ухо. — Держись, родная. Мы тут. Я тут. Что угодно. Хочешь, мы его перевезём в платную клинику? Всё, что нужно, только скажи.

За спиной Игоря, переминаясь с ноги на ногу, стоял бородатый гигант Андрей, шеф‑повар нашего ресторана. Своими огромными, привыкшими ловко орудовать ножом руками он держал небольшой букет простеньких астр — таких, которыми торгуют бабушки в переходах.

— Анна Александровна, — пробормотал он, сунув цветы в стакан с водой, стоявший на тумбочке. Голос его, обычно гремевший на кухне, был каким‑то потерянным, что ли. — Он крепыш. Как дуб. Выкарабкается. На кухне… все в шоке. Без его шуточек, без его «чего тут у вас?»… всё не то. Суп не тот.

Его простые слова, попытка уцепиться за привычный порядок вещей, резанули больнее любой высокопарной поддержки. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

И тут настроение в палате резко изменилось. Запах больницы, мужского пота и недорогих цветов был безжалостно перебит — волной холодного, дорогого парфюма с нотами морозного бергамота, цитруса и чего‑то металлического.

Она вошла.

Нет, не так — она вплыла. Валерия. Помощница Максима, вечная деловая спутница. Акула в идеально сидящем шерстяном платье от Michael Kors. Её каблуки отчеканили по линолеуму несколько безразличных, отмеренных шагов. Взгляд, сканирующий, как рентгеновский луч, скользнул по мне. Оценил потёртые джинсы, простую футболку, заплаканное лицо без макияжа. И поставил диагноз: «некондиция». Лишь на миг в её янтарных глазах мелькнуло что‑то вроде удовлетворения, прежде чем они утонули в лице Максима. И произошла метаморфоза. Лёд растаял. В её глазах вспыхнула такая трепетная, интимная, глубокая боль, что моё сердце сжалось в комок. Так смотрят на своё. На самое дорогое.

— Максим Дмитриевич… — её голос, тихий и бархатный, прозвучал как ласка. Как поглаживание.

Она приблизилась к кровати, обойдя меня по широкой дуге, будто я была неодушевлённым препятствием. Её рука с безупречным маникюром цвета крови потянулась и поправила идеально ровный угол одеяла. Пальцы небрежно, но с ужасающей собственнической нежностью провели по ткани там, где под ней была рука Максима.

— Валерия. Руки прочь, — тихо, но чётко сказала я.

Она обернулась на меня нарочито медленно, подняв идеально выщипанные брови.

— Простите, Анна Александровна? Я не расслышала.

— Я сказала, убери свои руки от моего мужа!

— Я не беспокою его, — улыбка Леры была холодной. — Я просто хочу, чтобы ему было комфортнее. Максим Дмитриевич всегда ценил безупречность во всём. Даже в мелочах. А в больнице, — её взгляд снова скользнул по мне, — так легко… запустить детали.

Её удар был точен.

— Комфорт ему сейчас обеспечиваю врачи, — парировала я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — А не твои манипуляции с одеялом.

Игорь, наблюдавший эту сцену, резко напрягся.

— Эй, Лерчик, может, хватит? — вмешался он. — Место не для разборок. Максу покой нужен. Мы, пожалуй, пойдём, Аня, — он повернулся ко мне, кладя руку на плечо, — будь сильной. Звони. По любому поводу. Если что, я в два счёта тут буду.

Андрей мрачно кивнул, смотря на Валерию с немым укором, и бочком двинулся к выходу.

Но Валерия не двигалась.

— Вы идите, — мягко сказала она им, не отрывая взгляда от Макса. — Я останусь ещё на минутку. Мне нужно… кое‑что сказать Максиму Дмитриевичу.