— Ладно, сдаюсь, — пробурчал он, потирая переносицу. — Пойду проверю, как убрали кухню.

Я кивнула и, не тратя слов, скользнула в кабинет. Дверь закрылась, будто отрезала меня от всего мира.

Руки тряслись. Мелко, судорожно, будто я держала в них оголённый провод. Подошла к окну, с силой дёрнула шнур, чтобы раздвинуть жалюзи.

Там, за стеклом, под противным весенним дождём, оставлявшим на асфальте жирные чёрные следы, стоял Максим.

Макс стоял ко мне спиной, опираясь на костыль. Высокий. Спина прямая. Капли дождя стекали по кожаной куртке, собирались на непокрытой голове, но он не дёргался. Не пытался спрятаться. Просто смотрел вдаль, туда, где в мокрой тьме расплывались огни машин.

В этой фигуре — в напряжённых плечах, в прямой линии спины, которая даже сейчас не гнулась, — читалось негодование. Ярость, кипящая под кожей. И… недоумение. Как у раненого волка, которого вышвырнули из стаи. Он не понимал — за что.

Жёлтая машина такси вынырнула из серого тумана. Он распахнул дверь, коротко сказал что‑то шофёру. А потом сквозь шорох дождя, сквозь приоткрытую форточку я чётко услышала: «…на Ленинский, 42…»

Мой адрес. Наш.

Он что, собирается ночевать там?

Удар паники. Он направляется в нашу квартиру. В квартиру, где всё ещё живёт наша общая история. Книги на полках. Его шарф в прихожей, словно забытый привет из прошлого. А в спальне — наш запах. Его одеколон и мои духи. Теперь он казался отравой. Миражом. Макс будет среди руин того, что мы называли счастьем.

Телефон задребезжал на столе. Незнакомый номер. Чего ещё ожидать? Я уставилась на экран. Ответить? А вдруг это… он?

— Алло? — хрипло выдавила я, словно голос застрял где‑то в горле.

— Анна Александровна? — мужской голос в трубке, а на фоне — больничный гул: голоса, колёса каталки, чей‑то кашель. — Это доктор Ковалёв. Мы не можем найти вашего мужа. Его нет в палате. Вы ничего не знаете? Он не выходил на связь?

Меня прошибло жаром.

— Я… я видела его. Он был здесь, в ресторане. Полчаса назад.

— В ресторане?! — в голосе врача слышалась нескрываемая тревога. — При его состоянии! Сотрясение, давление — это же опасно для жизни!

Я зажмурилась. В памяти всплыла его фигура, жёсткая, несгибаемая.

— Он не жаловался, — сказала я тихо.

— Он и не должен жаловаться! — оборвал доктор. — Он должен быть в больнице! Анна Александровна, где он?!

— Его сейчас нет со мной, — перебила я его. — По всей видимости, он отправился домой. Я… я не стала настаивать, чтобы он возвращался в больницу.

На том конце повисла тяжёлая пауза. Я слышала, как доктор шумно выдыхает, будто пытается остудить горячую кружку с кипятком.

— Понимаю, — наконец произнёс он. — Знаете… С точки зрения медицины — это полный беспредел. Но… парадокс в том, что для его психики это может быть лучшим выходом. Хорошим знаком.

Я хмурюсь. Хорошим? Когда он где‑то там, под дождём, с сотрясением и без присмотра?

— Как это?

— Память работает через эмоции, — доктор говорил так, будто читал лекцию. — Через якоря. Через чувство безопасности. Больница — стресс, она глушит сигналы. А дом… Свои стены. Запахи. Вещи, которые трогал тысячи раз… — пауза. — Это катализатор. Может запустить процессы, которые в стерильной среде не запустишь.

Будто нырнула в прорубь. Я упала в кресло, колени подкосились.

— Вы хотите убедить меня, что дома он исцелится быстрее, чем в палате? — в голосе прозвучала ирония.

— Его подсознание цепляется за своё, за знакомое. Это точка опоры. Да, есть риск. Но вероятность того, что всё наладится… Она резко возросла. Сегодня постарайтесь его не волновать. Завтра я загляну и оценю его состояние в родных стенах.

— Хорошо. Спасибо, доктор.

Я бросила телефон на стол.

Максим вернулся. В наш дом. В пространство, которое, по словам врачей, должно стать катализатором воспоминаний. Не только как мы смеялись на кухне. Не только как целовались в дверном проёме.

И как он восемь лет держал в тайне от меня свою дочь. И как в день нашей годовщины, бесстрастно, словно робот, произнёс: «Я ухожу».

Сейчас все фрагменты, все обломки, все разломы нашей общей истории должны были выстроиться в его голове в безупречную, страшную последовательность.

Пусть вспомнит всё. Пусть осознает. Пусть захлебнётся этой правдой.

А я… я должна была сейчас ехать туда. В эпицентр этого урагана памяти. Смотреть ему в глаза, когда он будет вспоминать. Быть свидетельницей его прозрения.

Закрыла глаза. За окном дождь усилился, превратившись в сплошной, монотонный шум. Похожий на белый шум в голове.

В этом гуле тонули мысли. Тонули страхи. Тонула я. Но нельзя оставаться здесь.

Однако перспектива оказаться с ним лицом к лицу в стенах нашего дома казалась мне невыносимой.

Ночь. И вопрос: где её пережить?

В дверь кабинета постучали. Вошёл Игорь.

— Я всё проверил, ресторан готов к завтрашней смене. — Он опустился на стул, и тот скрипнул. — Ты чего такая? Вид, будто тебя разобрали на запчасти, а собрать забыли.

— Макс уехал домой, — выдохнула я, уставившись в непроглядную тьму за окном. — Только что Ковалёв звонил, его врач. Уверяет, что так лучше. Что дома память восстановится быстрее. Но верится с трудом…

Игорь присвистнул.

— Ну конечно… Наш Максим как всегда на высоте. Удрать из больницы — это сильно. И что дальше? Ты‑то как поступишь?

— Сегодня домой точно не поеду, — твёрдо заявила я. — Не готова его видеть.

Игорь помолчал, изучая моё лицо.

— Ладно. Поехали ко мне. Не в ресторане же тебе оставаться, — предложил он просто. — У меня прекрасный диван в гостиной. Тебе нужно выспаться и отдохнуть.

Я хотела отказаться. Сказать, что поеду в ближайшую гостиницу, что мне нужно подумать. Но потом мысленно увидела этот номер, эти белые стены и это жуткое одиночество. Нет, спасибо. Лучше я соглашусь на смелое предложение Игоря.

— Хорошо, — сдалась я.

— Отлично, шеф. Я заварю тебе дома прекрасный чай.

Всю дорогу до дома Игоря мы молчали. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу такси, и смотрела, как неоновые вывески сменяются одна за другой. Мне казалось, что всё это происходит не со мной. Не по‑настоящему.

Квартира Игоря была лаконичной мужской берлогой. Ничего лишнего, всё на своём месте. Воздух пропитан запахами дорогой кожи дивана, воска для мебели и едва уловимого древесного одеколона с горьковатой ноткой.

На полках стояли аккуратные стопки книг: менеджмент, история, пара потрёпанных художественных томов. Стены украшали чёрно‑белые фото в тонких рамках. Ночной Нью‑Йорк, туманный Лондон, улочки Праги. На подоконнике, в лунном свете, дремлет гитара со сколом на деке.

— Раздевайся, располагайся, — мягко сказал Игорь, аккуратно вешая куртку. — Я сейчас. Голодная?

Я только кивнула, не в силах выдавить ни слова. Он скрылся на кухне, и вскоре оттуда потянулись ароматы тушёного мяса, лаврового листа, жареного лука.

Игорь пригласил меня на кухню за стол и поставил передо мной тарелку с рагу. Оно таяло во рту, но я ела будто на автопилоте, почти не чувствуя вкуса. Еда была лишь топливом, чтобы не рухнуть прямо здесь.

После ужина мы переместились в гостиную. Я укуталась в огромный плед, который пах свежестью и чем‑то ещё. Может, самим Игорем. Он сидел напротив, вращая в пальцах пустую чашку.

— Я не понимаю, что происходит, Аня, — начал он наконец осторожно, глядя куда‑то мимо меня. — И лезть не буду. Но вижу, что тебя рвёт на части. Это из‑за его отца? Из‑за всей этой истории с проверками?

Я смотрела на пар, поднимающийся от своей кружки. Он был похож на призрака — бесформенный, неуловимый. Груз обиды давил на грудь. Слова рвались наружу, горькие, как желчь.

— Хуже. Гораздо хуже. Максим… У Максима есть дочь. Примерно восьми лет. О которой он мне никогда не говорил. Ни единого слова. И благодаря усилиям своего отца, он о ней ничего не знает и не хочет знать.