Потом Катя перевернулась на живот, приподнялась на локтях и посмотрела на меня через плечо. Ягодицы — округлые, упругие — поднялись, и я положил на них ладонь. Кожа горячая, гладкая. Она прогнулась в пояснице — и это движение, этот изгиб, было приглашением, которое невозможно прочитать иначе.

— Ещё? — спросила она.

— Ещё.

Я встал на колени за ней. Провёл ладонями по спине — от лопаток до поясницы, вдоль позвоночника, чувствуя каждый позвонок под кожей. Она опустила голову на скрещённые руки, волосы рассыпались по подушке. Я направил себя и вошёл в неё сзади — плавно, придерживая за бёдра. Катя тихо застонала и подалась навстречу.

В этой позе — глубже. Теснее. Я начал двигаться — размеренно, хватаясь за бёдра, за талию. Она двигалась в такт, прогибаясь в спине, и каждый толчок выбивал из неё короткий, резкий выдох. Я смотрел на её спину, на лопатки, которые сходились и расходились с каждым движением, на густые волосы, разметавшиеся по подушке, на то, как играли мышцы на её пояснице, — и внутри копился жар, от которого темнело в глазах.

Ускорился. Кровать снова запела — пружины, рама, стена. Ритмично, глухо. Катя повернула голову, ткнулась щекой в подушку. Глаза зажмурены, губы приоткрыты. Она стонала чаще, громче, и каждый стон проходил через меня электрическим разрядом.

— Сильнее, — выдохнула она.

Я подчинился. Хватка на бёдрах сжалась, толчки стали глубже, жёстче. Она вцепилась в простыню, ткань затрещала под пальцами. Напряжение внутри неё нарастало — я чувствовал это мышцами, которые ритмично сжимались вокруг, — и когда волна накрыла её второй раз, она вскрикнула. Коротко, резко, сорванным голосом. Ноги ослабли, и она рухнула на живот, увлекая меня за собой.

Я лёг на неё, вжался грудью в мокрую спину, губами нашёл шею — солёную от пота — и вошёл ещё раз, глубоко. Катя сжала меня изнутри — сильно, конвульсивно, — и это ощущение выбило из меня всё. Я кончил, уткнувшись ей в шею, и мир на секунду сузился до точки — горячей, пульсирующей, ослепительной.

Мы лежали — она на животе, я на ней, — пока дыхание не начало приходить в норму. Я скатился набок, и Катя повернулась ко мне лицом. Раскрасневшаяся, с мокрым лбом, с глазами, в которых плавала томная, сытая усталость.

— Два-два, — сказала она. — Если считать.

— Кто считает.

Она рассмеялась, придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Я обнял её, притянул. Её грудь прижалась к моему боку, рука легла мне на живот, пальцы лениво гладили кожу. Мы лежали, и за окном гудел город, и было хорошо.

Потом она повернулась спиной ко мне. Прижалась — ягодицы к моему паху, спина к груди. Моя рука обхватила её, ладонь легла на живот, большой палец гладил кожу под пупком. И даже после двух раз тело отзывалось — лениво, вопросительно.

— Третий? — спросила она, не поворачиваясь.

— Дай пять минут.

Она фыркнула. Сжала мою руку, переплела пальцы.

Пяти минут не потребовалось. Три.

Я вошёл в неё сзади, лёжа на боку, — плавно, и в этой позе всё ощущалось по-другому. Мягче. Глубже. Интимнее. Она подалась назад, прижалась теснее, и мы двигались неторопливо, лениво, без спешки. Моя рука скользнула с её живота ниже, нашла то место, от которого она стонала раньше, и начала работать — кругами, в такт движениям. Катя выдохнула, откинула голову мне на плечо, и я целовал её шею, ухо, линию челюсти, и она кончила в третий раз — тихо, долго, с мелкой дрожью, которая прошла по всему телу и заставила её сжаться так, что я кончил следом — протяжно, уткнувшись лицом ей в волосы.

Тишина. Только дыхание. Её и моё, переплетённое, замедляющееся.

Её рука нашла мою руку и сжала — крепко, до побелевших костяшек. И я понял, что это — доверие. Она отпустила себя. И я отпустил.

— Душ? — пробормотала она через минуту. — А то я…

— Я тоже.

Мы поднялись — на ватных ногах, цепляясь друг за друга и за мебель. Ванная — два шага по коридору. Катя зашла первой, включила воду. Тёплая — сразу, без обычного ожидания; видимо, котёл смилостивился. Она встала под струи, закрыла глаза, и я смотрел, как вода стекает по её телу — по волосам, по плечам, между грудей, по животу, по длинным ногам до пола. Пар поднимался к потолку, и в этом пару она казалась размытой, нереальной.

Я шагнул к ней. Намылил ладони, провёл по плечам, по спине — от шеи до поясницы, обводя лопатки. Она стояла расслабленная, и из-под рук уходило то напряжение, которое копилось весь день. Ладони скользнули ниже — по бёдрам, по ягодицам, и я задержался, потому что было приятно держать их в ладонях, чувствовать, как вода бежит по коже. Она тихо хмыкнула.

— Ты моешь или трогаешь?

— Совмещаю.

Катя повернулась, взяла мочалку, провела по моей груди, по рукам. Остановилась на предплечье — там, где раньше были следы от арены. Кожа затянулась, тонкие белые линии на месте ран.

— Болит?

— Давно нет.

Она наклонилась, поцеловала шрам — мокро, легко, с нежностью, которую не ждёшь и от которой перехватывает горло. Я притянул её к себе, обнял под струями воды, и мы стояли — мокрые, прижавшиеся друг к другу, — и это было лучше секса. Почти.

Мы вытерлись одним полотенцем на двоих — его не хватало, и Катя рассмеялась, когда я вытирал ей спину, а она мне волосы. Я накинул на неё халат — она утонула в нём, рукава свисали, подол до пят. Босая, с мокрыми волосами и размазанной тушью, она выглядела лучше, чем в ресторане. По-настоящему.

Катя легла под одеяло, устроилась на боку, подложив руку под щёку. Я лёг рядом, обнял её со спины, прижался лбом к затылку. Пахло шампунем, мылом и ею — тем запахом, который остаётся после близости и который ни с чем не спутаешь.

— Полежим?

— Полежим.

Я лежал и слушал, как её дыхание замедляется — секунда за секундой, вдох за вдохом. В кухне ворчал Чешир — приглушённо, с интонацией оскорблённого домовладельца, территорию которого оккупировали. Где-то далеко гудел ночной город.

Завтра — дом. Кабинет. Ответы, которые обещал мёртвый отец.

Но это завтра. А сейчас — тепло её спины, запах волос и тихое мурлыканье за стеной, которое означало, что Чешир всё-таки смирился.

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня.

Это было ощущение чужого взгляда, которое вползло в сон и вытащило меня оттуда, как рыбу из воды. Я открыл глаза и увидел Катю.

Она лежала на мне, подбородок на сложенных ладонях, ладони у меня на груди. Волосы растрепались, яркие пряди упали на плечи и на мою руку. Глаза открыты, ясные — ни следа сонливости. Она смотрела на меня так, словно изучала, запоминала, собирала что-то по деталям, как я обычно собираю людей по микродвижениям и мимике. Только её инструменты были другими. Тише. Опаснее.

— Доброе утро, — сказала она тихо. Голос хрипловатый, утренний, с тем тембром, который появляется у женщин после ночи и исчезает через полчаса.

— Доброе. — Я попытался пошевелиться. Тело ныло приятной усталостью, мышцы хранили вчерашнее в каждом волокне. — Давно не спишь?

— Минут десять. Может, пятнадцать. Лежу, смотрю.

— И как?

Она улыбнулась — краем губ, едва заметно.

— Нормально. Лежи, дорогой, я схожу сделаю кофе.

Катя поднялась, перекинула ноги через край кровати и встала. И я впервые за это утро увидел её обнажённой при дневном свете. Вчера был полумрак, свечи, ночник — всё приглушённое, размытое. Сейчас в окно лился летний свет, тёплый, прозрачный, и в нём её тело выглядело иначе. Реальнее. Ближе.

Она потянулась, запрокинув руки над головой, и я проследил взглядом линию от плеч до бёдер. Кожа бледная, со следами от простыни на левом боку. Грудь — крупная, тяжёлая, качнулась при движении, и соски потемнели от прохлады. Талия узкая, живот плоский, с тонкой полоской мышц, которую я вчера целовал. Бёдра — округлые, с ямочками по бокам. Она повернулась к двери спиной, и я увидел ягодицы — упругие, литые, с тем изгибом, на котором взгляд задерживается сам, безо всякого усилия. Она шла к двери босиком, естественно, и утренний свет обрисовывал каждую линию, каждый изгиб, каждую впадинку на пояснице. Она уже жила здесь — по крайней мере, двигалась так, точно обнажённый поход на кухню за чашкой — привычная рутина.