И я поймал себя на том, что смотрю по-другому. Вчера был голод, желание, напряжение, которое копилось неделями и разрядилось за ночь. Сейчас его не стало. Осталось что-то ровное, спокойное, почти бытовое. Щемящий зуд внизу живота, который преследовал меня последние месяцы каждый раз, когда рядом оказывалась женщина, — молчал. Пустой. Довольный. Отработавший своё.
Напряжение спало. Голова стала чище.
Катя вышла, и из кухни донёсся звон чашек, шум воды, щелчок чайника. Я остался один — если не считать потолка, на который уставился, и мыслей, которые полезли в голову, едва стихли её шаги.
Правильно ли я поступил?
Вопрос сам собой всплыл и застрял, требуя ответа. Катя хотела быть со мной — факт. Она пришла сюда, открыла душу, сделала первый шаг. Я не давил, ничем не манипулировал, ничего не обещал сверх того, что мог дать.
И всё же — я воспользовался ситуацией. Девушка, которая мне нравится, предложила себя, и я согласился, хотя до вчерашнего вечера метался между двумя и никак не мог определиться. Ксюша. Катя. А потом взял и выбрал ту, что была рядом. Классическая мужская логика — делай, думать будешь потом. Красиво, Крайонов. Узнаю почерк.
Я потёр лицо ладонями и выдохнул.
Даже если я что-то сделал неправильно — и даже если это выстрелит мне в спину через месяц — сейчас мне легче. Голова чистая. Мысли перестали разбегаться каждый раз, когда мимо проходит юбка. Тело получило то, что хотело, и угомонилось. Мозг перестал тратить ресурсы на постоянное фоновое напряжение, от которого я в последнее время тупел, как перегретый процессор.
Катя как спутница — отличный вариант. Умная, с характером, с ресурсами, с редким типом честности, который не купишь и не подделаешь. Если бы я составлял список идеальных качеств — она попала бы туда процентов на девяносто.
Я не жалел. Задумывался — да. Потому что даже лучший вариант может оказаться не ко времени.
На тумбочке завибрировал телефон. Я потянулся, разблокировал экран.
Сообщение от Жени. Одно слово и скобка.
«Ну что, вместе?))»
Я фыркнул. Деликатный, как танк в библиотеке. Набрал ответ.
«Да пошёл ты.»
Отправил. Через секунду — ответ: «Красава.» И ещё одна скобка. Классический Женя.
Я усмехнулся, закрыл глаза. Расслабиться не успел.
Что-то тяжёлое и тёплое приземлилось мне на грудь. Я открыл глаза. Чешир.
Кот сидел на мне, поджав лапы, хвост обмотан вокруг тела. Жёлтые глаза прищурены, уши развёрнуты в стороны — поза, которую я уже знал. Сейчас будет что-то язвительное.
Мысль влезла в голову откуда-то со стороны — отчётливая, насмешливая, с интонацией, которую я узнал бы из тысячи.
«Ну что, двуногий? Даже я чувствую, что мозги прочистились. Поздравляю. Теперь ты настоящий мужчина.»
Я уставился на кота. Чешир медленно моргнул — классический кошачий жест, который у него означал либо «я тебя терплю», либо «ты идиот, но симпатичный».
«У нас, у котов, это называется — закончился гон. Ходил весь взвинченный, орал по ночам, метался. А потом нашёл кошку, решил вопрос, и снова можешь думать о нормальных вещах. Еда, например. Или сон. Или кормёжка кота, которого ты, между прочим, вчера забыл покормить на ночь, пока развлекался.»
— Заткнись, — сказал я вслух.
Чешир дёрнул ухом.
«Не зли меня, двуногий. Я мог разбудить тебя в четыре утра. Проявил милосердие. Ты должен быть благодарен.»
Я почесал его за ухом. Чешир фыркнул, но остался на месте. Лежал на мне — грузный, мурлыкающий, привычный — и это мурлыканье было единственным здравым звуком в квартире, где пахло женщиной, кофейной горечью и вчерашним вином.
Катя вернулась через несколько минут. В руках две чашки, на ней мой халат — серый, мятый, висящий мешком. Рукава закатаны до локтей, пояс затянут так туго, что ткань собралась складками на талии. По-домашнему. Словно она жила здесь месяцами, а я — гость, проснувшийся в её квартире.
Она протянула мне чашку, вторую поставила на прикроватный столик со своей стороны. Чешир недовольно зевнул, слез с меня и побрёл на кухню — раз уж все проснулись, пора бы позаботиться о действительно важных вещах.
Я отпил кофе. Горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой. Она запомнила, как я его пью. Тревожный знак — когда женщина запоминает, как ты пьёшь кофе, она уже мысленно расставила твои вещи в своём шкафу.
Катя села на кровать, поджав ноги, и некоторое время молча пила. Потом заговорила — легко, между глотками, будто обсуждала погоду.
— Слушай. У меня есть предложение.
Я насторожился. Предложения по утрам после первой ночи редко бывают безобидными.
— Может, ты ко мне переберёшься? А эту квартиру будем сдавать. Доход небольшой, зато стабильный. У меня двухэтажная, двести пятьдесят квадратов, почти в центре Серпухова. И, кстати, ближе к твоей работе, чем отсюда.
Двести пятьдесят квадратов. Моя однушка влезла бы туда раз шесть, и ещё осталось бы место для парковки Чешира.
— Кать.
— Что?
— Давай пока так. Мы вместе, я согласен. Форсировать — рано.
Она посмотрела на меня, и по лицу прошла волна — быстрая, едва уловимая. Разочарование. Губы сжались, щёки надулись — на секунду, на полторы, — потом она взяла себя в руки.
— Ладно, — сказала она. Голос ровный, контролируемый. Тепло, которое было минуту назад, подостыло. Я это почувствовал, как чувствуешь сквозняк из-под двери. — Мне надо ехать. Допивай кофе.
Она поставила чашку рядом с моей, наклонилась и поцеловала меня в щёку. Быстро. Сухо. Протокольно.
— Вовчик ждёт, нужно в мастерскую, — сказала она, поднимаясь с кровати.
— Как он? — спросил я. — Лицензию получил?
— Получает. На все виды — магические и обычные. Если пройдёт нормально, через неделю сможет работать полностью самостоятельно.
— А тот? — Я имел в виду прежнего мастера. — Не объявился?
Катя поджала губы, дёрнула плечом.
— Нет. И пошёл он. Последнее время от него толку было — одно название. Вовчик справляется лучше. Касса, конечно, просядет на пару недель, клиенты привыкнут к новому лицу. Но мы его раскрутим. — Она повернулась ко мне, и в глазах мелькнула деловая уверенность, которая в ней пугала и восхищала одновременно. — Он будет известен на всю Москву. Вот увидишь.
Катя встала и начала собираться. В однушке прятаться некуда — комната одна, и она служила одновременно спальней, гостиной и местом, где вчера вечером на пол полетело всё, что было на нас надето.
Она нагнулась, подобрала кружевной лифчик — он висел на спинке стула, зацепившись бретелькой. Натянула, застегнула сзади привычным движением, от которого лопатки на секунду сошлись. Трусики нашлись у тумбочки, скомканные. Тёмно-зелёное платье — на полу, у двери, сложившееся бесформенной кучкой. Она подняла его, встряхнула, расправила руками, натянула через голову. Разгладила ладонями по бёдрам, проверила подол. Туфли стояли у порога — она сунула в них ноги, покачнулась на каблуке, выпрямилась. Сумка — на крючке у входа.
Я смотрел, как она одевается, и пил кофе. Было в этом что-то будничное — она собиралась так, точно делала это здесь каждое утро. Волосы скрутила в хвост, закрепила резинкой с запястья. Макияж вчерашний — размазанный по краям, тушь чуть потёкшая под глазами — она не стала его поправлять. В мастерской было кому видеть её и в таком виде.
— Спишемся, — сказала она, уже стоя в дверях. — Теперь твоя очередь выбирать место. Где у нас будет следующее свидание — решаешь ты.
Наклонилась, поцеловала — на этот раз в губы, коротко, с лёгким привкусом кофе — и вышла. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул.
Тишина.
Я остался один с остывающим кофе, Чеширом и тем особенным чувством, которое бывает наутро после первой ночи с женщиной, — когда в квартире ещё пахнет ею, на подушке остался след от её головы, а ты сидишь и думаешь, что мир стал чуть другим. Или ты стал. Или и то, и другое.
С кухни раздалось утробное мяуканье. Чешир стоял у пустой миски и смотрел на меня через дверной проём с таким видом, словно я лично ответственен за весь голод в этом мире.
