Он посмотрел на Катю, потом на меня. Дёрнул ухом. Если бы коты умели закатывать глаза, он бы закатил. Я читал его морду, как открытую книгу. «Опять бабу привёл. Одна только съехала, эта опять пришла. Двуногие — порода ненадёжная». Катю он знал — она оставалась здесь раньше, и Ксюша тоже бывала, когда восстанавливала мне руки после арены. Для Чешира все мои гостьи были одинаковым вторжением на его территорию, и каждую он провожал одним и тем же взглядом оскорблённого домовладельца.

Катя присела, протянула руку. Чешир принюхался, дёрнул усами. Позволил себя погладить — с видом монарха, который снисходит до прикосновений черни.

Я включил свет на кухне, поставил чайник — на автомате, по привычке, потому что так делают, когда приводишь кого-то домой и не знаешь, с чего начать. Чайник щёлкнул, зашумел, и этот звук вдруг стал единственным нормальным звуком в квартире. Бытовым. Успокаивающим.

Катя осталась в дверном проёме. Я снял пиджак с её плеч, повесил на спинку стула, будто этим можно было вернуть нам контроль. Она стояла спокойно, выпрямившись, и смотрела на меня так, как смотрят люди, которые уже всё решили и не собираются отступать ни на шаг.

— Чай?

— Давай.

Я кивнул. Подошёл ближе. Свет из кухни делал её лицо мягче, тени подчеркивали скулы, а зелёное платье — тёмное, почти ночное — сидело на ней так, что взгляд цеплялся за линию талии и не хотел отпускать. Я не торопился, как будто проверял границы. Она тоже не торопилась и этим была страшно уверенной.

Катя подняла руку и пальцами коснулась воротника моей рубашки. Не дёрнула, не потянула — просто провела по ткани, по пуговице, по краю, словно решала, где начать. Я поймал её ладонь, прижал к груди — через ткань чувствовалось тепло, простое человеческое. И от этого у меня внутри что-то расслабилось.

— Ты весь день держался.

— Да.

— Тогда отпусти все, что накопилось, и о чем думаешь. Хоть на минуту.

Она потянулась и поцеловала меня. Без спешки. С привкусом вина, с запахом улицы и её духов. Я ответил — сначала осторожно, будто это могло оказаться ошибкой, потом увереннее, когда понял, что ошибок здесь не будет. Руки сами нашли её талию, спину, плечи. Ткань платья была гладкой, прохладной, а под ней тёплая живая кожа.

Чайник продолжал шуметь где-то на заднем плане, как напоминание, что жизнь пытается вести себя прилично.

Катя отстранилась на полшага, посмотрела мне в лицо и — будто с той же деловой решимостью, с какой утром решала вопрос в банке — расстегнула одну пуговицу на моей рубашке. Потом вторую. Я перехватил её руку.

— Кать.

Она остановилась, но руку не убрала. Пальцы задержались на третьей пуговице, тёплые, неподвижные. Посмотрела на меня снизу вверх — и в этом взгляде было столько спокойной уверенности, что моё сопротивление показалось мне самому смешным.

— Куда ты смотришь? — спросила она тихо.

Я моргнул. Она права. Я отвёл взгляд в сторону, в пол, куда угодно, только не на неё. Прятался. И она это видела.

— На тебя, — сказал я и заставил себя встретиться с её глазами.

Катя кивнула. Довольно. Третья пуговица расстегнулась под её пальцами, потом четвёртая. Я стоял и смотрел на её руки, на то, как они двигаются, как ткань расходится, открывая кожу, как воздух квартиры касается шеи и груди. Понял, что слишком давно мне не позволяли просто быть рядом с кем-то без расчёта, без угрозы, без постоянной готовности к удару.

Я провёл ладонью по её щеке, по линии скулы, убрал прядь волос за ухо. Пальцы задержались на шее — там бился пульс, быстрый, но ровный.

— Ты… — начал я и осёкся, потому что слова застревали где-то в горле и отказывались складываться в предложения.

— Ш-ш-ш. — Катя приложила палец к моим губам. — Не говори. Просто будь здесь.

Она снова потянулась ко мне. Поцелуй стал глубже, настойчивее. Я почувствовал, как её язык коснулся моего — лёгким касанием, пробующим, проверяющим. Я ответил, и она сразу сдвинулась ближе, прижалась бёдрами, грудью, всем телом так плотно, что между нами не осталось воздуха. Руки легли мне на плечи, пальцы впились в ткань рубашки, стягивая её вниз.

Мы двинулись из кухни в коридор, потом в комнату — на ощупь, мягко, цепляясь плечами за стены, за дверной косяк. Я задел рукой полку, что-то тихо стукнуло и осталось лежать где-то на полу. В другой день я бы поднял. Сейчас нет.

Чешир прошмыгнул мимо нас, держа хвост так, будто несёт знамя осуждения. Взгляд у него был человеческий. Слишком человеческий.

В комнате свет был приглушённый — ночник, полоска фонаря с улицы, тень от штор. Катя остановилась у кровати, повернулась ко мне спиной. Молча. Я понял через секунду. Молния на платье шла от шеи до поясницы — тонкая, скрытая в шве. Я потянул её вниз. Медленно. Слышал, как застёжка расходится, зубец за зубцом, тихий металлический шорох, который в тишине комнаты звучал громче, чем должен был.

Платье поползло вниз по плечам. Катя помогла ему — скинула бретели, и ткань упала на пол мягким шелестом, оставив её в одном нижнем белье. Она обернулась. Медленно. Дала мне время посмотреть.

Я смотрел.

Кожа бледная, чистая, без единого лишнего пятна. Бюстгальтер кружевной, тёмно-зелёный в тон платью. Трусики того же цвета, с тонкой резинкой на бёдрах. Живот плоский, с лёгкой впадинкой под рёбрами. Талия узкая, бёдра чуть шире — пропорции, которые природа выдала щедро, а Катя не испортила диетами. Ключицы выступали чётко, между ними — ямка, где бился пульс. На шее серьги всё ещё ловили свет ночника и разбрасывали его мелкими искрами по коже.

Я сглотнул. Рот пересох.

Заметка автора

Эта глава имеет рейтинг 18+. Если вам нет восемнадцати — лучше пропустите.

Если возраст позволяет, и есть желание — читайте. Это больше эротическая глава: да, здесь есть кусочек сюжета и событий, но всё важное в любом случае будет передано и дальше в тексте. Так что вы ничего не потеряете, если пролистаете.

Для тех же, кому интересен именно 18±контент, глава открыта.

Конец заметки

Катя шагнула ко мне. Подошла вплотную — я почувствовал тепло её тела через ткань рубашки, запах духов, смешанный с вином и вечерним воздухом, и что-то ещё, глубже, животнее, что передаётся только кожей. Её руки поднялись к моим плечам, пальцы нашли верхнюю пуговицу и расстегнули — неторопливо, одну за другой, сверху вниз. С каждой расстёгнутой пуговицей её взгляд опускался ниже. Грудь, рёбра, живот. Рубашка разошлась, и Катя провела ладонями по моей коже — от ключиц до пояса брюк, — и от этого прикосновения у меня перехватило дыхание. Ткань скользнула по рукам и упала на пол рядом с платьем.

Её ладони легли на пряжку ремня. Расстегнула. Потянула вниз молнию. Брюки сползли сами — я переступил через них, и Катя отшвырнула их ногой, легко, по-хозяйски, словно уже наводила порядок в моей квартире.

Я остался в одних трусах. Она окинула меня взглядом — снизу вверх, задержавшись там, где ткань натянулась, — и улыбнулась. Краем губ. Уверенно.

— Ну что? — спросила она тихо. — Ты всё ещё боишься?

Я покачал головой. Слов не нашлось. Они и не требовались.

Катя толкнула меня в грудь — игриво, одной ладонью, и я сел на край кровати. Она стояла передо мной, и я впервые за весь вечер позволил себе смотреть — целиком, при свете ночника, запоминая.

Катя Кац. Дочь барона Иосифа Каца. Девятнадцать лет, рыжие волосы, зелёные глаза. Я видел её одетой и каждый раз заставлял себя отводить взгляд раньше, чем нужно. Сейчас она была раздета и отводить было незачем.

Она расстегнула бюстгальтер — защёлка сзади щёлкнула, бретельки скользнули по плечам, чашечки разошлись, и грудь освободилась. Большая. Полная. Тяжёлая — качнулась при движении, и свет от ночника лёг на кожу, обрисовав округлость, ложбинку, тёмные ареолы с напрягшимися сосками. Я сглотнул. Реальность оказалась щедрее любых фантазий, которые я гнал от себя последние недели.