Катя повернулась ко мне с победной улыбкой и махнула рукой, мол, иди.

А у «девушки» было такое кислое лицо, словно она только что съела килограмм лимонов и ей ещё сказали улыбнуться.

— Роман, — проговорила она через зубы, — сейчас подойдёт администратор. А вы пока должны заполнить вот эти документы.

И она протянула мне через щель толстую стопку бумаг. Настоящую. Тяжёлую. Такую, что можно обороняться от мелких нападений.

Документы.

Как я люблю документы.

Миры меняются, а документы остаются. Везде документы. Тут документы. Здесь документы. И ты всё равно сидишь и заполняешь фамилию, имя, титул, адрес, подпись, подпись, подпись, как будто бумага важнее всего остального, что может существовать

Я сел за ближайший столик в зале. Стол был гладкий, тяжёлый, с идеальной кромкой. Стулья удобные, как в дорогих переговорных. Вокруг ходили люди в костюмах, кто-то с печатями, кто-то с папками, другие просто сидели и ждали, как будто не денег, а суда.

Охрана стояла так, будто они не стоят, а вросли в пол. Камеры висели так, будто их нет. Стекло везде было толстое, и в этом стекле отражались лица, но отражение всегда чуть запаздывало, как плохая совесть.

Я положил стопку перед собой и взял ручку.

Катя встала чуть сбоку, как будто контролировала пространство. Ксюша держалась рядом, молчала, но я видел, как она следит за мной глазами, будто проверяет, не уйду ли я снова внутрь себя. Женя стоял чуть дальше и смотрел по залу, как всегда, будто охранял нас от мира.

Я вздохнул, открыл первый лист и начал писать.

Я поставил последнюю подпись, вывел дату и замер над листом. Рука ещё держала ручку, будто тело не верило, что пытка закончилась. Пальцы гудели от зажима, от того, что последние сорок минут я выводил свою фамилию столько раз, что она перестала быть фамилией и стала мышечной памятью. Я машинально глянул на ладони — чистые, розовые. Кожа свежая, будто её сутки держали под мазью и тёплой повязкой, а не жгли на арене. Вчера они горели настолько, что я ругался на каждый сантиметр бинта, а сейчас кожа выглядела так, словно я вчера родился. Это тело востанавливалось с такой скоростью, к которой я не привык.

Ощущение было такое, будто я беру ипотеку на дом, полстраны и ещё императорский трон в нагрузку. Подпись. Инициалы. Подпись. Дата. «Ознакомлен». «Согласен». «Подтверждаю». Миры меняются, лица, которые окружают, костюмы, языки, деньги — но бюрократия. Она переживёт всех нас. Бумага хочет наши руки и наше время, и она их получит: ни один мир, ни одна цивилизация, ни одна империя так и не научилась обходиться без стопки, которую нужно подписать, прежде чем тебе разрешат пользоваться тем, что и так твоё.

Я всю прошлую жизнь ненавидел документы. Хоть десять лет просидел в офисной рутине, и каждый день они проходили через мои руки. Я всё равно скидывал их на кого-то — при первой возможности, при второй, при любой. А сейчас скидывать не на кого.

Я сложил документы в пачку — аккуратно. Ладони были гладкие, целые, но память все еще подкидывала мне тревожность. Каждый раз, когда бумага касалась кожи, пальцы вздрагивали рефлекторно, ожидая боль, которой уже не было. Тело помнило что было. Тянущее, раздражающее ощущение — фантомная метка.

Пока я все подписывал и заполнял, Катя с Женей о чём-то говорили. Я не слышал, о чём — я был занят тем, что ставил свою фамилию в тридцать восьмой графе, и мне было вообще ни до чего. Когда я поднял голову, их уже не было. Уехали втроём — Катя, Женя, Ксюша. Катя сказала, что когда я закончу, я должен их набрать, и Женя подъедет и заберёт.

За стеклом сидела гадина, которая час назад изображала хранительницу порядка и величие бюрократии. Сейчас выражение лица у неё было кислое, служебно-обиженное — как у собаки, которой дали команду «лежать» при гостях, и она легла, но всем своим видом показывает, что запомнит это надолго. Видимо, после разговора с Катей и того, что ей показали на экране телефона, у неё отпала охота играть в свои игры. Но обида осталась, и обида эта была написана на ней так крупно, что можно было читать с другого конца зала.

Я просунул пачку в щель.

— Всё подписал.

Она взяла бумаги кончиками пальцев, осторожно, брезгливо, будто я передал ей дохлую крысу и ещё попросил подержать. Пробежалась глазами по первой странице. По второй. По третьей. Листала ногтем — быстро, механически, на автомате. Так проверяют подписи люди, которым давно плевать на содержание. Им важно, чтобы галочка стояла. Чтобы закорючка была. Чтобы потом, когда придёт проверка (которая, судя по бардаку у неё на столе, не приходила уже давно), можно было ткнуть пальцем и сказать: вот, всё оформлено. С меня взятки гладки.

— Отлично. Две минуты, я проверю всё по списку. После этого к вам выйдет менеджер и проводит к ячейкам, чтобы вы могли получить всё, что было оставлено вашим отцом.

— Спасибо, — сказал я. И сам услышал, как это «спасибо» звучит — пустое, канцелярское, слово-заглушка, которое ничего не значит и ни к чему не обязывает. Так говорят «спасибо» продавцу в магазине, когда берёшь пакет. Так говорят «спасибо» врачу, когда он сообщает результат анализа. Механизм вежливости, в котором нет ни грамма благодарности.

Она кивнула и ткнула пальцем наверх, на табло.

— Ожидайте. Ваш номер загорится вот здесь.

Номер. Номерочек. Очередь за справкой о том, что тебе разрешено быть собой. Поликлиника, почта, любое место, где система дала тебе циферку и попросила сидеть тихо и ждать, пока тебя вызовут. Империя, аристократия, баронство, кольцо на пальце — а ты всё равно ждёшь, когда вспыхнет твой номер на табло.

Я сделал два шага в сторону, остановился, понял, что выгляжу будто человек, который не знает, куда идти, и заставил себя двигаться нормально — к зоне ожидания, где стояли столики, кресла и люди.

Справа, у крайнего столика, сидел мужик лет пятидесяти в синей куртке, явно не по дресс-коду этого места. Куртка мятая, руки лежали на коленях ладонями вниз, пальцы время от времени вздрагивали — мелко, нервно, в ритме секундной стрелки. Ждал менеджера. Вероятнее всего, уже давно: на лице у него была усталость человека, который перестал злиться и начал просто терпеть.

Через два кресла от него — молодая девушка, рыжая, с короткой стрижкой. Она держала паспорт двумя руками, прижимая его к животу. Губы сомкнуты плотно, взгляд уходит в пол, нога чуть подрагивает — классическая тревога ожидания. Кредит. Одобрение или отказ. По тому, как она периодически бросала быстрый взгляд на дверь за стойкой, я понял: ей уже сказали «ожидайте», и она сидит в этом ожидании, словно в петле, из которой нельзя выйти, пока кто-нибудь по ту сторону стекла не решит её судьбу.

Чуть дальше — пожилая пара. Мужчина в пиджаке, женщина в платке. Оба сидели прямо, руки сложены одинаково, на коленях. Молчали. Даже друг на друга не смотрели. Они ждали чего-то, что, скорее всего, уже знали — закрытие счёта, оформление доверенности или что-то ещё, о чём говорят шёпотом дома и молча в банке. Лица у них были одинаковые — терпеливые, каменные. Видимо, банк выдаёт такое выражение вместе с талоном на входе. Бесплатная услуга.

И тут меня догнало про талон.

Талон-то не у меня. Катя увезла его с собой. Или он остался в сумке, или она вообще его выкинула: ей уже было не до номерков, когда она разбиралась с этой бюрократической улиткой за стеклом.

Я вернулся к окошку. Наклонился к щели.

— Девушка… а номерочек я не помню. Он у Екатерины остался.

Она уже готовилась — я это считал ещё до слов. Губы дрогнули, словно она заранее примеряла фразу «ой, а у нас без талона никак». Уголки рта поползли вверх, медленно и сладко, с привычкой человека, который любит ловить чужие мелкие провалы. У этой сотрудницы даже взгляд изменился: не на меня — на ситуацию. В ней вспыхнул тот самый кайф «поймала», маленькая сытая радость от того, что система снова на её стороне, а клиенту придётся просить и унижаться.