Улыбка не успела оформиться до конца. Внутри у неё что-то щёлкнуло. Микропаузу выдал подбородок — едва заметное зависание. Она сглотнула воздух, коротко, почти бесшумно. Глаза на долю секунды ушли вниз, к столу, и тут же вернулись обратно — уже с другим тоном, с другим нажимом. Она вспомнила Катин телефон. Вспомнила спокойный голос Кати. Вспомнила то, что было на экране. И вспомнила, что крохотная власть заканчивается в тот момент, когда рядом появляется власть настоящая.

Испуг — мелкий, спрятанный, быстро задавленный — я всё равно прочитал. Тело помнило, как это делается. Прошлая жизнь, прошлые навыки, прошлая привычка разбирать чужие лица на запчасти — всё это жило где-то в затылке и включалось само, без спроса. Я не выбирал читать её. Просто считал, мимоходом, будто вывеску на магазине. И подумал, что это забавно: она меня боится, а я пришёл за связкой ключей и парой бумажек.

— У вас был ноль пятьдесят второй, — сказала она. Голос ровнее. Тише. Голос человека, который только что наступил на грабли, и теперь идёт очень аккуратно. — Ожидайте.

— Спасибо.

Я отошёл.

И впервые за утро злость отступила. На её место пришла усталость. Та, что оставляет боль в плечах после длинной очереди и загруженный мозг от чужих правил. Усталость от предсказуемости. От того, что система устроена одинаково, в каком бы мире ты ни жил. Она всегда найдёт способ заставить тебя доказывать. Доказывать, что ты — это ты. Что имеешь право. Что документ настоящий. Что кольцо настоящее. Что ты вообще существуешь, и твоё существование подтверждено бумагой, печатью и подписью в тридцать восьмой графе.

Я сел так, чтобы видеть табло, и обвёл взглядом зал.

Имперский банк. Единственный банк в империи. Я сидел в кресле и чувствовал это место кожей — холод, тяжесть, давление. Мавзолей для денег. Тишина давила на уши. Люди вокруг говорили приглушённо, шёпотом, на полутонах; от этого шёпота у меня в голове стоял монотонный гул, храмовый, предслужебный. Храм, где деньги лежат вместо мощей, и к ним относятся с таким же трепетом.

Я опустил взгляд на пол — он блестел так, что в нём отражались мои ботинки, и от этого блеска глаза слезились, будто от свежего снега. В отражении все люди выглядели одинаковыми — деловыми, аккуратными, безликими. Стекло везде толстое, с дымчатым оттенком; в нём я видел своё лицо размытым, приглушённым. Банк фильтровал индивидуальность на входе и выдавал каждому одинаковую маску. Удобная система. Зашёл — и стал никем.

По углам стояли охранники. Из тех, что умеют смотреть так, что ты сам вспоминаешь все свои грехи за последние пять лет. Я ещё на входе подумал: этими ребятами можно заменить все рентген-аппараты в клиниках, и точность диагноза, скорее всего, только вырастет. Лица у них ничего не выражали. Спины и взгляды — выражали всё.

Камеры висели там, где ты их не замечаешь глазами, зато чувствуешь кожей: лёгкое покалывание на затылке, ощущение, что за тобой следят, которое не отпускает, пока ты внутри. Я вдохнул глубже и поморщился — в нос ударило полировкой, химической чистотой и чужими духами, дорогими, плотными, из тех, что оседают на одежде и потом преследуют тебя ещё полдня. В горле от этого коктейля слегка запершило, и я сглотнул, пытаясь избавиться от привкуса чужих денег.

Слева, у переговорного столика, какой-то парень пытался выбить кредит. Начинающий бизнесмен — по виду, по жестам, по тому, как он расправлял бумаги и тыкал пальцем в графики. Говорил быстро, с нажимом, с энергией человека, который верит: если объяснить достаточно громко и убедительно, процент станет ниже. Бедолага.

Ещё в прошлом мире я знал, что «выбить хороший процент» — из области городских легенд. Все банковские программы рассчитаны на одно и то же. Процент один. Условия одни. То, что называют «индивидуальным предложением», на деле означает стандартный пакет с другой обложкой. Настоящие «хорошие проценты» даются тем, о ком не говорят вслух и кому не нужно размахивать бизнес-планом.

Менеджер напротив сидел с лицом, которое я бы описал одним словом — фиолетово. Профессиональная пустота. Он знал, чем всё закончится, ещё до того, как этот парень открыл рот. Он вёл процедуру, кивал в нужных местах, делал пометки в блокноте — и думал о своём. Я читал это по нему так же легко, как и сотрудницу за стеклом: по микродвижениям глаз, по тому, как он смещал взгляд вправо и вниз каждый раз, когда клиент говорил «перспективный рынок».

Этот менеджер считал в голове бонусы. Прикидывал, на какую сумму будет кредит, и что он на эту премию купит — новый телефон, может, или колёса на машину поменяет. И это было нормально. Привычно. Системно. Людям в форме плевать на чужие мечты, им важна своя арифметика.

Я снова глянул на табло — ноль пятьдесят второй ещё не горел — и в этот момент боковым зрением поймал движение.

Знакомое движение. Знакомая походка. Манера держать руки чуть на отлёте — плечи слишком широкие для пиджака, и он это знает. Темп шага — уверенный, размеренный, с лёгкой раскачкой.

Демид.

Я его узнал раньше, чем повернул голову. Тело само опознало — по ритму, по силуэту, по воздуху, сгущающемуся вокруг него при каждом шаге. И он шёл ко мне. Целенаправленно. Прямым курсом.

Это мне не понравилось. У меня и так утро качало, словно лодку в шторм, а Демид был из тех людей, которые рядом всегда зачем-то. Просто так он не подходит. Просто так он не здоровается, не улыбается. У него всегда есть причина, и эта причина обычно связана с чем-то, что мне не понравится.

Он подошёл. Улыбнулся. Улыбка по форме была улыбкой — губы растянулись, зубы показались. По сути — каменная кладка. Вежливый жест, за которым ничего тёплого, ничего живого, ничего настоящего.

— О! Роман, здравствуй. Что нового?

Прямо как я и предчувствовал. Слово в слово. «Здравствуй, что нового». Социальный протокол, формальность, ритуал. Мне захотелось ответить «отвратительно, спасибо, что спросил», но я встал, протянул руку. Тело само выбрало правильную дистанцию, правильный жест, правильную интонацию. Прошлая жизнь научила: не показывай раздражение тому, кого не можешь просчитать до конца.

Мы пожали руки.

Пальцы сомкнулись, и у меня внутри щёлкнуло короткое, злое удовольствие.

«Ну что, собака. В прошлый раз ты показал фокус. Теперь я проверю, что у тебя под кожей.»

Я удержал рукопожатие на лишнюю долю секунды и сделал то, что однажды вылезло в бою само. Сфокусировался на ощущении под ладонью, на его пульсе, на тепле чужой кожи. И толкнул туда своё утро. Не потоком импульса или энергии. Комком. Злостью за эту бумажную дрянь, за тётку за стеклом, за чужую власть в мелочах. И страхом тоже, который где-то глубоко продолжает сидеть внутри меня.

Демид не отдёрнул руку. Хватка не изменилась. На лице осталась та же каменная вежливость. Только зрачки на мгновение расширились, совсем чуть-чуть, и мышцы вокруг глаз дёрнулись, будто он проглотил что-то неприятное и тут же закрыл это на замок. Я отпустил первым и сделал вид, что ничего не произошло. Он сделал то же самое.

— Нормально, — сказал я. — Приветствую, Демид. А у тебя?

— Да вот… — Он чуть повёл подбородком, этим жестом, которым закрывают любые вопросы, словно крышкой. — Дела рода. Всё-таки теперь я тоже аристократ, а всё никак не создам… как это… фамильный счёт. Ты, кстати, его сделал?

В голове мелькнуло: вот ещё одна яма с бумагами, в которую я пока не хочу лезть. Я сегодня еле вывез стопку «на ячейку». Ещё одну стопку «на фамильный счёт» я бы сейчас пустил на растопку. Но он прав, где-то на периферии сознания я это понимал — надо бы и вправду сделать. Раз уж я в банке, я аристократ и у меня есть род, пускай состоящий из меня одного и чёрного кота, который даже жрать вовремя не хочет.

Но сегодня — нет. Сегодня я ещё одну пытку бумагами просто не вытяну. Физически, морально, экзистенциально.

— Нет, — честно ответил я. — Ещё не занимался.

Он улыбнулся шире, на пару миллиметров — ровно настолько, чтобы подкол стал видимым.