Сознание возвращалось медленно, будто его вытаскивали из вязкой темноты крючком.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжёлая, распухшая в затылке. Она не вспыхнула и не ударила резко — она уже была там, просто становилась громче с каждым вдохом. Я вдохнул глубже, проверяя, слушается ли грудь, и попытался открыть глаза.

Темнота осталась темнотой.

Я моргнул ещё раз — машинально, упрямо. Темнота даже не дрогнула. В этот момент до меня дошло: глаза у меня открыты. Просто поверх них повязка. Ткань давила на веки и переносицу, ресницы цеплялись за волокна. Где-то сбоку тянуло узлом, как будто повязку затягивали быстро и уверенно, без попытки сделать «комфортно».

Я попробовал чуть повернуть голову, и затылок отозвался глухим, липким импульсом боли.

Хорошо приложили.

Следующее осознание пришло телом, а не мыслью.

Я висел вниз головой.

Кровь приливала к лицу. В висках начинало стучать. В ушах поднимался гул, ровный и неприятный, как дальний мотор. Шея инстинктивно напряглась, пытаясь найти опору. Плечи тянуло вниз, и в позвоночнике возникало ощущение вытянутости, как будто меня удерживали за край и терпеливо растягивали.

Это было слишком знакомо.

В тот день, когда я открывал своё детективное агентство Крайонова, всё начиналось так же: темнота, перевёрнутый мир, подвес, боль. Тогда я хотя бы понимал, что это за цирк и зачем он устроен.

Сейчас я понимал только одно: я снова в чьей-то игре. И я даже не видел, на каком поле.

Я заставил себя не дёргаться. Любое лишнее движение в таком положении делает хуже, и это я знал отлично. Сначала нужно было собрать картину.

Я проверил тело по привычке, коротко, сухо, как на автомате.

Голова болит.

Болит сзади, в затылке.

Тошноты нет.

Голова не кружится.

Желудок молчит.

Значит, меня вырубили качественно и аккуратно. Чтобы отключился, а потом очнулся. Живым.

Я попытался пошевелить руками.

Ответ пришёл сразу — верёвка. Руки связаны. Кисти почти не ходили, а плечи отзывались тянущей болью. Я попробовал сглотнуть и сразу понял следующую неприятную деталь.

Во рту кляп.

Язык упирался в ткань, дыхание шло через нос. Любая попытка издать звук превращалась в глухой, придушенный выдох. Я всё-таки попробовал — хотел услышать хоть что-то от себя, проверить горло.

Получилось жалко.

Злость поднялась мгновенно, как спасательный круг. Злость всегда возвращает контроль. Я удержал её на нужной высоте, чтобы не сорваться в панику, и начал думать.

Кто?

Первой в голову полезла самая очевидная версия.

Налётчики.

Те самые, которые кошмарили княжну. Но тут же эта версия начала разваливаться на деталях.

Если это налётчики, зачем им вырубать меня возле моего же агентства?

Встреча назначена в парке.

Если они назначили встречу в парке, значит они хотели, чтобы я пришёл туда. Либо они хотели, чтобы туда пришёл кто-то другой. Либо они хотели, чтобы туда пришли Карловы. И это тоже укладывалось в общий рисунок: заманить, посмотреть, кто выйдет, кого можно схлопнуть.

Тогда зачем меня выключать на старте, у двери офиса?

Зачем вообще было предлагать парк, если меня можно было брать прямо там, где я выхожу каждый день?

И зачем тогда вообще нужно было звонить Кате, приглашать её на свидание и создавать всю эту видимость, оставляя следы.

В этом нет логики.

Эти ребята точно отпадают.

Хорошо. Тогда Карлова.

Княжна.

Виктория Евгеньевна.

Версия тоже казалась удобной: я докопался до истины, стал опасным, значит меня убирают. Но чем дольше я прокручивал её, тем больше она раздражала своей примитивностью.

Если бы княжна захотела меня убрать, ей даже стараться не пришлось бы.

Она могла бы пригласить меня к себе под любым предлогом. «Спасибо за работу». «Награда за поимку налётчиков». «Давайте обсудим дальнейшие дела». «Приезжайте, господин Крайонов, я хочу лично вручить вознаграждение». Я бы приехал сам. Спокойно. За теми же деньгами. Я бы вошёл туда без шума, без сцены вырубания меня возле моего же офиса, без любопытных глаз.

И там бы всё и произошло.

Там бы меня повязали.

Там бы меня прибили.

Там бы меня закопали.

Тихо, чисто, с той степенью элегантности, которую умеют держать такие люди. Для княжны это был бы самый простой ход: взять инструмент, который стал мешать, и убрать его у себя дома, где каждый метр принадлежит ей.

Поэтому подвал и подвес не походили на Карловых. Они умеют делать иначе. Они умеют делать красиво.

Оставалась Канцелярия.

И здесь тоже всё упиралось в стиль.

Если Канцелярии нужен я, они не будут устраивать балаган. Они вызовут официально. Они пригласят. Они поставят на стол бумагу. Они улыбнутся так, что ты уже понял, где петля, просто ещё не увидел верёвку.

Им не нужна тряпка на лице и мешок на голове. Им нужна подпись и согласие. Даже если согласие будет выбито словами.

К тому же их представитель в виде Сони находится у меня в офисе. Зачем им меня похищать, если они могли передать всё просто через неё. И, наверно, канцелярия еще более страшная сила, чем княжна, потому что от их предложений очень сложно отказываться.

Значит, и это мимо.

Я остановился.

Три версии, каждая умирает на одном и том же месте: способ похищения.

Этот способ не совпадал ни с налётчиками, ни с Карловой, ни с Канцелярией.

Он был чужой. Жёсткий. Практичный. Без попытки выглядеть благородно.

Может быть меня украли из-за денег? Чтобы попросить выкуп. Да только родственников у меня нет, которые могли бы заплатить. А требовать выкуп у меня за себя самого как минимум странно, как максимум глупо… Я же тут вниз головой вишу…

Легче было бы прийти в офис, приставить к голове ствол и потребовать все деньги.

И тут мысль сама собой зацепилась за то, что сейчас прозвучало в голове.

Родственники.

У меня их нет. Во всяком случае, таких, за кого можно тянуть. Но у меня было наследство. И был отец. И была слишком странная история с его смертью. Я всё собирался вернуться к этому, копнуть глубже, проверить, что там за «самоубийство» и почему всё выглядит так удобно.

Я всё собирался.

Похоже, «потом» догнало меня без предупреждения.

Я переключился на то, что можно измерить прямо сейчас.

Запах.

Сырость. Старое. Бетон. Что-то лежалое, как в местах, где воздух ходит лениво и только по привычке. Пахло подвалом. Причём не «подвалом ресторана», а подземельем, где люди бывают редко.

Слух.

Тишина.

Почти.

Где-то капала вода. Не рядом. Капля падала и уходила в пустоту, звук тянулся, становился тоньше. Значит, пространство большое. Либо коридор, который забирает эхо и отдаёт его обратно слабым, долгим хвостом.

Я попробовал напрячь память: сколько времени я уже висел?

Тело подсказывало ответ неприятно быстро. В этом положении время ощущается иначе. Каждая секунда кажется длиннее. Каждая секунда давит.

И вот тут я снова вернулся к физиологии.

Люди вообще понимают, что происходит с человеком, если держать его вниз головой?

Сначала идёт прилив крови к голове — лицо тяжелеет, виски начинают бить, давление поднимается. Потом появляются мелкие неприятные штуки: в глазах давит даже под повязкой, кожа на скулах словно налита водой, в ушах стоит шум. Дальше подключается грудь — дышать становится труднее, потому что организм держит напряжение, стараясь стабилизировать себя, хотя стабилизировать здесь нечего.

Долго так держать нельзя.

Не из жалости.

Потому что потом человек начинает терять контроль. Онемение, судороги, обморок. И если подвес сделан грубо, если кровь пережата в ногах, если ремни или верёвка давят куда не надо, всё может закончиться слишком быстро.

А трупы не разговаривают.

Значит, я им нужен живым.