— Есть, — сказала она. — Сейчас.

Катя кивнула, будто так и должно быть.

Я сглотнул. Горло было сухим, и даже слюна будто прилипла к нёбу, задержалась на носоглотке и не спешила стекать вниз.

— Только быстро, — сказал я. — Мне… тяжело.

Катя посмотрела на меня уже иначе. Не как на территорию. Как на человека, которого надо собрать обратно, как конструктор.

— Быстро, — успокоила она. — Поэтому и делаем сейчас. Потом ты вырубишься, и ты даже не поймёшь, что ночью зацепил повязку и содрал себе кожу.

Ксюша вернулась и положила ножницы на край матраса. Звук получился мягкий, но отчётливый. Металл о ткань. Катя взяла ножницы и двинула лезвиями.

— Дыши, — сказала Катя. — Не задерживай дыхание, так хуже.

— Я дышу.

— Ты пытаешься не чувствовать, абстрагироваться, — поправила она. — А это другое.

Я хотел огрызнуться, но сил не нашёл. Катя потянула край повязки, и по пальцам прошла тонкая боль. Не резкая, а медленная, тягучая, противная, которая делает мир ясным и злым одновременно. Боль как правда.

Бинт отходил тяжело. В одном месте он прилип. Я почувствовал, как ткань отрывает что-то вместе с собой, и внутри мгновенно поднялась горячая волна, как будто тело вспоминает, что оно живое и ему нельзя умирать.

— Сука… — выдохнул я сквозь зубы и зажмурил глаза.

Катя не обиделась. Даже не моргнула.

— Да. Больно. Потерпи. Я снимаю аккуратно. В следующий раз будет легче.

Ксюша рядом молчала, но её молчание было не пустое, а собранное в пучок энергии и внимательности. Она смотрела. Следила. Я чувствовал это кожей так же, как бинт. И чувствовал другое — как Катя держит мою руку так, будто держит меня целиком. Как будто если она ослабит хватку, меня снова унесёт туда, где люди — мешки с костями.

— Дай я подержу, — сказала Ксюша наконец. — Он кисть напрягает. Ему хуже.

Катя секунду думала и вдруг отдала ей моё запястье. Именно запястье, не ладонь. Компромисс. Контроль остаётся у Кати, присутствие — у Ксюши.

— Держи, — коротко сказала Катя. — Только спокойно и аккуратно, ему больно.

Ксюша взяла осторожно. Прикосновение у неё действительно было легче. Я почувствовал, как у неё пальцы почти не давят, а просто поддерживают, и от этого мне стало проще удерживать дыхание. Легче становилось не только мне — легче становилось и ей. Её «я тут» наконец получило форму и осязание.

Когда Катя сняла бинт до конца, я увидел ладонь. И понял, почему она сказала «грязные». Кожа местами была мокрая. Сукровица выступала тонкими нитками и тут же собиралась в липкий слой. В одном месте ожог был светлее, как живая мясная полоска, и от этого зрелища меня передёрнуло. Я реально не думал, что из меня выходит столько. Я думал — под бинтом уже всё сухо. Но под бинтом оказалось болото, состоявшее из перемешанной сукровицы, крови, кусочков кожи и ниток от бинта.

Катя взяла салфетку или марлю, и я почувствовал холод. Холод прошёл по коже, и боль вспыхнула снова, уже не как «вот тебе сигнал тела», а как «вот тебе наказание». За что? Просто за то, что ты жив.

Я дёрнулся. Совсем чуть-чуть.

Катя сразу нажала сильнее, фиксируя.

— Не рвись, — сказала она тихо. — Я не давлю, тебе кажется. Надо потерпеть, сейчас все пройдёт.

Ксюша сжала запястье чуть плотнее, будто помогала мне не потерять сознание.

— Дыши, Ром, — сказала она почти шёпотом, пытаясь ввести меня в медицинский транс. — Просто дыши.

Катя закончила с одной рукой и перешла ко второй.

— Всё, — сказала она. — Сейчас станет легче.

Я не поверил, но кивнул. Не потому что согласился, просто спорить не хотелось, да и сил не это не было. В её этом «сейчас станет легче» было не обещание, а попытка держать меня в мирном настроении, как дикую кошку, пока ее подкармливают, она не шипит.

Кстати, я надеюсь, две женщины на кухне додумаются покормить голодного кота? Как это он до сих пор не пришел за своим законным пайком и за добавкой к законному пайку, как он обычно любит делать.

— После этого спать, — добавила Катя, будто закрепляла договор. — Без разговоров и дополнительных планов. Мы не будем больше устраивать перепалки или ругаться.

Ксюша фыркнула, но уже без яда. Скорее устало.

— Слышала, да? — бросила Катя, не поднимая головы от работы.

— Слышала, — передразнила Ксюша. Потом добавила серьезным голосом. — Я тоже хочу, чтобы он уснул. Чтобы он не слушал нашу ругань у себя в голове. Все равно это бесполезно. Он все равно щепает, кто именно ему нравится.

Катя посмотрела на неё быстро, колко — и вдруг не стала продолжать. Это было почти странно. Она могла нахамить. Могла укусить словом. Но вместо этого просто выдохнула.

— Вот и отлично, — сказала она. — Тогда продолжаем этот вечер молча.

И они действительно замолчали. Я слышал только их дыхание и свои слишком громкие удары пульса в пальцах и в ушах. Боль стала монотоннее, тупее, резкие импульсы исчезли, — как будто её уложили на место и прижали, чтобы не расползалась и не поднимала головы. Давление бинта успокаивало раны. Я поймал себя на том, что впервые за весь вечер перестал ждать удара. Тело и разум возвращали контроль.

Катя закончила, задержала мои ладони у себя на секунду, проверяя, не тянет ли, не поползла ли ткань, не торчит ли край.

— Всё. Теперь спишь, — сказала она так, будто это приказ и забота одновременно.

Я закрыл глаза.

Сначала мне показалось, что тишина снова пустая. Как в клетке после удара. Потом я услышал их — рядом, в комнате. Живых. Не на экране. Не в голове. Я вдохнул и выдохнул уже глубже.

— Теперь… да, — выдохнул я. — Теперь можно.

Сон пришёл сразу, как только от меня ушло последнее тепло чужих рук. Тёплые ладони убрали давление, и тело будто решило, что больше держаться не надо. Я провалился.

Не в нормальный сон, а в чёрную воду. Сознание нырнуло, захлебнулось тьмой и вынырнуло почти сразу. Две секунды, может, три. Рывок был не полностью телом, а только головой, будто меня кто-то вытянул за волосы обратно.

Я открыл глаза.

Светило солнце. Прямой дневной свет бил в потолок, по краю стены лежала тёплая полоса. От этого света внутри всё на секунду стало чужим. Ночью мы сюда пришли, ночью я лёг, ночью меня бинтовали. А сейчас день, и это ощущение не совпадало с памятью, как плохо наложенная картинка.

Я пошевелил пальцами и замер.

Боли не было.

Вообще.

Это сначала даже не была радость, а тупое недоверие, как когда в кармане вдруг нет ключей, и ты стоишь, щупаешь пустоту, а мозг ещё не принял это и мечется в непонимании. У меня руки были обожжены. Они гудели так, что я вчера ругался на каждый сантиметр бинта. Тело зудело после боя, пальцу досталось, вывихнутый, он ещё в офисе притих, но всё равно оставался неприятным напоминанием. А сейчас тишина. Тихий абсолют.

При этом я чувствовал бинты. Ткань лежала на коже. Давление было. Даже запах бинта был. Лёгкая аптечная кислинка, мазь, сухая марля. Всё на месте.

А боли нет.

Я уже замечал раньше, что в этом мире тело «чинится» быстрее. Царапина схватывается на глазах, кровь останавливается быстрее, чем успеваешь вытереть. Но сейчас было другое. Слишком чисто, резко. Как будто мне ночью просто выдали новые руки или обтянули старые новой кожей.

Я уставился в потолок и пытался понять, что именно в этом пробуждении не так. Почему мне тревожно, если по факту должно быть легче.

Потом дошло.

На мне был вес.

Не сверху плитой, не так, чтобы душило. Просто чужие тела лежали рядом так близко, что их масса делала меня частью общей кучи.

И масса была не одна.

Две.

Я медленно повернул голову, насколько позволяла шея, и увидел волосы у своего плеча. Потом другие волосы, уже с другой стороны. Тёплое дыхание в шею. Чужая щека у моей ключицы.

Блин. Эти две дуры что, реально легли со мной на полу?

Я же им кровать уступил. Помню в полудреме проснулся и сполз на пол, захватив с собой одеяло вместо матраса. Так на кровати можно вдвоём поместиться, пусть и тесно, но это всё равно кровать, а не одеяло на голом полу. Зачем так меня беречь. Зачем себе же делать неудобно.