Ксюша замолчала, словно её щёлкнули по носу.

Соня медленно выдохнула.

Женя кивнул, будто получил подтверждение, которое и так уже было.

Чешир посмотрел на Катю внимательнее. Она не смотрела на него. Она смотрела вперёд, сквозь лобовое, так, будто пыталась взглядом достать того, кто держит Рому. И от этого в салоне снова стало плотнее, тяжелее.

Чешир ткнул лапой налево.

Женя повернул налево.

Машина вошла в более узкую улицу, где дома стояли ближе, а воздух пахнул сыростью и старым бетоном. Чешир поднял морду, втянул запах и понял, что они идут правильно. Внутри у него что-то щёлкнуло, как маленький замок: да, да, здесь, дальше, ещё немного.

Ксюша снова не выдержала, но теперь говорила уже тише, словно спорила не с Женей, а с реальностью.

— Это слишком просто, — сказала она. — Вот что меня бесит. Просто кот. Просто показал. Просто поехали. Так не бывает.

Женя усмехнулся, коротко, без радости.

— У нас в жизни постоянно бывает «просто». Пока ты не начинаешь усложнять, чтобы не верить.

Соня кивнула, осторожно, будто боялась поддержать не ту сторону, но всё равно сказала:

— У нас и магия «не бывает». А она есть. Почему коту «не бывает»?

Чешир прижал уши, потому что разговор стал слишком человеческим, а ему нужно было работать. Он показал прямо, потом снова прямо, потом резко направо, потому что там был поворот, который легко проскочить. Женя успел. Машина пошла вправо, и Чешир удовлетворённо выдохнул.

На секунду в салоне даже стало тише. Не потому, что все успокоились. Просто у всех в голове появился один и тот же общий ритм: маршрут, повороты, ожидание.

Катя снова сжала кулак, и Чешир почувствовал от неё всплеск силы, как вспышку под кожей. Стихия оставалась неизвестной, но эмоция была понятна без слов. Ярость. Чистая. Сдержанная. Такая, от которой у сильных людей дрожат не руки, а воздух вокруг.

Ксюша посмотрела на Катю боковым зрением и тихо спросила:

— Ты… ты чувствуешь что-то?

Катя ответила не сразу. Потом сказала ровно:

— Я чувствую, что если мы опоздаем, я разнесу того, кто это сделал.

Соня сглотнула и отвернулась к окну.

Женя крепче взялся за руль и сказал, не глядя назад:

— Тогда давайте успеем.

Чешир поднял лапу и показал вперёд, как можно точнее, как можно яснее, чтобы у них не осталось сомнений. Он чувствовал, что они близко. Он чувствовал, что сейчас любая ошибка станет дорогой. Он чувствовал, как магия в салоне фонит от эмоций, как будто четыре человека уже готовятся к удару, и этот удар держится на тонкой грани, пока машина едет.

Он хотел бы снова лечь спать, по закону Архимеда, по всем законам кошачьего счастья.

Он хотел бы, чтобы Рома сам открыл дверь и сказал своим людям, что они идиоты, но он их всё равно любит.

Пока Ромы не было, любить и ругать людей приходилось Чеширу.

Он показал налево. Резко. Без вариантов.

Женя повернул.

И в этот момент Чешир почувствовал, что направление стало совсем правильным, почти болезненно правильным, как будто он наконец попал в ту точку города, где запах и память совпадают, и дальше уже нельзя ошибиться.

Он поднял лапу ещё раз и ткнул вперёд, медленно, настойчиво.

«Давай. Давай. Давай. Только не тупи. Только не остановись. Только довези.»

Машина рванула чуть быстрее.

Чешир удержался на торпеде, расправил плечи так, как расправляют их настоящие капитаны, и приготовился показывать дальше.

Боль пришла резкой вспышкой. Я отдёрнул руку, и палец повёл себя так, будто его прикрутили не на ту резьбу. Костяшка ушла в сторону, кожа натянулась, сустав стал чужим, и по всей кисти прошла резкая, хищная волна, которая сразу объяснила: если я сейчас начну махать руками, то закончу раньше таймера.

Я отскочил на шаг, потом на второй, выигрывая себе воздух и дистанцию. Бетон под ногами оставался холодным, как будто арена специально держала участников поединка в тонусе. Свет сверху бил пятнами, и в этих пятнах любое движение выглядело как в витрине. Я видел быка напротив и понимал простую вещь: он специально дал мне «окно», потому что его кожа умеет становиться камнем. Это была не удача и не глупость. Это была ловушка, рассчитанная на то, что я вложусь.

Я вложился.

Теперь у меня вывих на ведущей руке и противник, который впервые показал, что он тоже не просто «бугай».

Бык улыбался. Он поднял руки медленно, с той уверенностью, которая появляется у человека после удачного фокуса. Подбородок, куда я попал, выглядел иначе. Фактура менялась прямо на глазах: там, где должна быть кожа, лежала плотность, как у камня, только тёплого и живого. Он словно носил под лицом вторую оболочку и включал её, когда нужно.

Я коротко вдохнул и посмотрел на кисть. Палец торчал криво, костяшка выступала не там, где должна. С этой рукой можно драться, если есть привычка терпеть, но пальцы отвечают за то, что в бою решает всё: хват, контроль, точность. Я правша. И меня сейчас очень профессионально лишили привычного инструмента.

Ведущий, конечно, не мог пропустить такой момент.

— О-о-о… — протянул он с тем самым удовольствием, которое у людей появляется, когда они чужую боль считают частью шоу. — Кажется, у нас проблемы. Господин Крайонов, вы только что лишились ведущей руки.

Голос прокатился над ареной, как монета по столу.

— На вас, напомню, были сделаны неплохие ставки. Спонсоры любят красивую картинку. А сейчас картинка… — он сделал паузу, и я почти услышал, как он усмехается. — Пошла криво.

Я не повернул голову к динамикам. Слова ведущего были для меня сейчас только дополнительным шумом, который он пытается запихнуть в мозг. У него это хорошо получалось. Он поджигал противника, и я чувствовал, как на противоположной стороне шевелится злость. Злость простая и удобная: «аристократ ломается, отлично».

Бык сделал шаг вперёд, не торопясь. Он уже понял, что одна моя рука стала проблемой. Он не был умным бойцом, но он умел считывать слабость. У таких людей это врождённое.

Я поднял кисть к груди и коротко проверил сустав. Палец отзывался болью даже от микродвижения. Это значило, что я сейчас либо трачу секунды и вправляю его, либо вхожу в размен с рукой, которая не работает.

В ФСБ нас учили простому: если сустав вылетел, ты либо ставишь его на место сам, либо ждёшь, пока тебя сложат, и тебе поставят его уже в медпункте. Здесь медпункта не было. Здесь был бетон и слово «устранят».

Я отступил ещё на полшага, чтобы бык не достал меня одним рывком, и быстро зажал ладонь другой рукой. Пальцы легли на костяшку, я нащупал линию, где сустав должен совпасть, и выдохнул.

Боль сама сказала мне «погоди».

Я не погоди.

Я сделал короткое, злое движение, как будто закрывал какой-то механизм на щелчок.

Сустав встал на место с мерзким внутренним толчком. Не хрустом, а ударом внутри кисти, и следом пришла вторая волна боли, уже тупая, вязкая, как горячий песок. Я на секунду зажмурился, потому что организм всё равно организм, и потом сразу открыл глаза. Я не мог позволить себе задержаться в этом.

Палец стал ровнее. Сразу стало понятно: работать он будет, но не так. Он будет мешать. Он будет отвлекать. Он будет сдавать позицию на каждом ударе.

— О! — оживился ведущий. — Сам себе доктор. Господин Крайонов, вы умеете удивлять. Спонсоры любят таких стойких.

Он выдержал паузу, а потом добавил, чтобы подкормить другую сторону.

— А те, кто ставил против вас, сейчас очень довольны. Они считают, что вы уже на половину выбыли. Рука у бойца одна, а амбиций, говорят, было много.

Я скосил взгляд на быка. Тот слышал всё. Это было видно по тому, как у него подрагивали губы и как он втягивал воздух. Его злость разогревалась, как печь. Он хотел не просто выиграть. Он хотел «снять аристократа».

Пусть хочет.

Я опустил руку, встряхнул кисть один раз, коротко, чтобы проверить болевой предел. Палец ответил и ответ был неприятным, но понятным. Я снова сжал и разжал кулак. Указательный подламывался в ощущениях, средний держался лучше. И вот тут в голове встал вопрос, который в обычной жизни звучит смешно, а здесь становился жизнью.