Кулак встретил препятствие.

Не плотную кожу. Не кость. Не «крепкая челюсть».

Это было ощущение, будто я врезал по камню.

В ту же секунду я увидел это глазами: по его подбородку и по линии челюсти пошла другая фактура, как будто поверхность стала грубее, плотнее, и свет лег на неё иначе. Кожа в месте удара выглядела не как кожа. Она выглядела как камень, который почему-то принял форму лица.

Боль ударила сразу, резко, хищно.

Не по всей кисти, а точкой, в пальце, и дальше по руке, как электричество, которое не спрашивает разрешения.

Я понял, что произошло, ещё до того как тело успело «ойкнуть».

Палец.

Не сломался. Он вылетел из сустава.

Костяшка ушла в сторону, и на долю секунды мир стал очень конкретным: сустав больше не совпадал сам с собой, кожа натянулась, под ней вспухла горячая боль, и палец стал чужим, неправильным, словно его прикрутили не туда. Внутри щёлкнуло знакомое ощущение вывиха, только здесь оно было злее, потому что я вложил силу в удар и получил отдачу.

Я отдёрнул руку рефлекторно, и эта маленькая амплитуда движения дала ещё один укол боли, будто кто-то ввинтил иглу прямо в сустав.

Бык улыбнулся шире.

Он чуть наклонил голову, как человек, который только что показал фокус, и впервые поднял руки, медленно, без спешки, как будто сейчас всё начнётся по-настоящему.

А у меня в голове вспыхнула мысль, холодная и очень ясная, даже сквозь боль.

Да мать его…

Ещё один маг…

После плотного обеда, по закону Архимеда, Чешир бы лёг поспать. Пузо приятно тянуло вниз, веки сами собой тяжелели, а мозг выдвигал простой план спасения мира: свернуться клубком, прижаться боком к батарее и не отвечать на вопросы до утра.

План был хороший. Надёжный. Кошачий.

Только Рома где-то пропал, и из-за этого ни батарея, ни сон не считались уважительной причиной.

Чешир сидел на торпеде Жениной «восьмёрки» и держал себя так, словно он капитан корабля дальнего плавания, а эти трое сзади просто шумная команда, которую надо довезти до нужной точки. Лапа лежала на пластике, когти время от времени царапали поверхность, когда машина подпрыгивала на ямах. Нос ловил воздух через приоткрытое окно, и в каждом порыве ветра он пытался найти знакомую нитку: тот самый след, то самое направление, то самое «там».

Женя вёл, стиснув зубы, и в глазах у него стояла такая сосредоточенность, будто он сейчас не по городу едет, а через минное поле. Руки на руле держались ровно, но по пальцам было видно, что он себя тормозит. Вихри в нём жили и просились наружу, и Чешир это чувствовал почти кожей: воздух в салоне иногда становился плотнее, словно пространство вокруг Жени на секунду собиралось в спираль, потом отпускало.

В салоне не замолкал Ксюшин голос.

— Я сейчас, честно, не понимаю, — в который раз сказала она, наклонившись вперёд между сиденьями. — Вы реально верите, что это… кот? Что он знает, где Рома? Вы с ума сошли?

Чешир повернул голову и посмотрел на неё тем взглядом, который у него обычно шёл в комплекте к слову «засранка», только вслух он, разумеется, ничего сказать не мог. Лапа сама собой поднялась и ткнула вперёд, в лобовое, в нужную сторону, где через пару кварталов надо было уходить направо.

Женя коротко глянул на торпеду и спокойно сказал:

— Вот так и верю. Видишь? Он показывает. Не лапой в потолок, Ксюш. Конкретно показывает, куда ехать.

— Он может просто дёргаться! — Ксюша упрямо скривилась. — Ему хочется в окно, ему скучно, ему жарко, да что угодно. Это животное. Оно жрёт паштет и падает пузом на пол. Оно не навигатор.

Чешир сглотнул обиду вместе с воздухом. «Падает пузом на пол» было, к сожалению, правдой, но это не отменяло того, что пузо сейчас работало в интересах следствия.

Он снова поднял лапу и указал направо, потом коротко ткнул вниз, почти в ту часть торпеды, где Женя держал телефон, словно подсказка должна лечь железно и без вариантов.

Женя повернул. Машина ушла вправо, и Чешир удовлетворённо прижмурился. Вибрация под лапами сменилась, звук колёс стал другим, и город вокруг, по ощущениям, начал складываться в правильную схему.

Соня, сидевшая рядом с Катей, говорила реже всех, но когда заговорила, прозвучало ровно и тихо, без попытки спорить ради спора.

— Ксюша, — сказала она, подбирая слова осторожно, как будто боялась попасть не туда, — я понимаю, что я у вас… новенькая. Но он правда не просто мечется. Он реагирует на маршрут. Он ждёт поворота, показывает заранее, и потом успокаивается. Это похоже на… ну, на смысл.

Ксюша фыркнула.

— На смысл похоже, когда Рома рядом и говорит человеческим языком. А это кот.

Чешир повернул уши назад и мысленно выдал всё, что он думает о человеческой логике. Потом вспомнил, что спасает Рому, и решил экономить силы. Ему ещё показывать. Ему ещё вести. А главное, ему ещё терпеть разговоры этих людей, которые почему-то в критический момент спорят именно о том, что работает.

Катя молчала всю дорогу. Это было даже страшнее, чем Ксюша. Она сидела, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Не демонстративно, не на показ. Просто так, как сжимают руки, когда держат внутри слишком много и не знают, куда это выплеснуть, чтобы не разнести всё вокруг. В салоне от неё шло ощущение, которое Чешир ловил всё яснее: словно воздух рядом с ней становился тяжелее, горячее, а потом, наоборот, проваливался в холодную пустоту.

Чешир пока не умел называть стихии словами, он вообще не любил слова, потому что слова придумали люди, чтобы спорить. Но он уже научился чувствовать, где в человеке есть сила, и где эта сила рвётся наружу. У Кати она рвалась.

И самое неприятное заключалось в том, что в машине сидели четверо магов, и все четверо были на пределе. Магия оказалась привязана к эмоциям. Чем сильнее эмоция, тем сильнее фон. Чешир это ощущал каждой шерстинкой, как ощущают грозу до того, как ударит первый гром.

Женя — вихрь и злость, затолканная глубоко, чтобы не сорваться прямо за рулём.

Ксюша — напряжение и страх, завернутые в упрямство, чтобы не признать очевидное.

Соня — тревога, аккуратно собранная в вежливость, потому что по-другому ей было страшно заговорить.

Катя — тишина, которая давит так, что хочется отодвинуться, и при этом отодвинуться некуда.

Чешир сидел на торпеде и чувствовал себя одновременно очень умным котом и очень несчастным котом. Он хотел спать. Он хотел, чтобы Рома был рядом. Он хотел, чтобы люди понимали с первого раза, когда им показывают маршрут.

Он поднял лапу и показал прямо.

Женя снова глянул и кивнул.

— Прямо, — сказал он сам себе. — Понял.

Ксюша снова не выдержала.

— Женя, — она наклонилась ближе, голос стал чуть тише, почти умоляющим, но всё равно колючим, — ты понимаешь, как это звучит? Ты княжич. Ты взрослый человек. Ты реально сейчас едешь за котом.

Женя даже не повернул головы. Он смотрел на дорогу.

— Я сейчас еду туда, где может быть Рома, — сказал он спокойно. — Мне плевать, как это звучит. Я вижу, что кот показывает маршрут. Я вижу, что он это делает осознанно. Всё.

Ксюша резко вдохнула, будто готовилась к новой атаке, но Женя добавил, уже жёстче, без повышения голоса, просто с нажимом:

— Перестань включать… эту свою стерву, Ксюш. Приди в себя. У нас друг пропал. Если кот — единственная нитка, я буду держаться за нитку.

Соня опустила взгляд, потом снова подняла и тихо сказала:

— Он же ещё в офисе пытался нас вывести. Мы просто тупили. Простите.

Слово «тупили» прозвучало неожиданно честно. Чеширу захотелось ей муркнуть благодарно, но он вспомнил, что его мурчание обычно принимают за «какой милый», а не за «наконец-то вы поняли», и решил не портить момент.

Катя наконец пошевелилась. Не повернулась всем телом, не влезла в спор. Она просто чуть расслабила пальцы, потом снова сжала кулак и сказала негромко, так, что голос попал в тишину, как игла.

— Он знает.