Он взвыл, и в этом крике слышалась не боль, а паника, внезапная и липкая, цепляющаяся за голосовые связки.

От того, что на него село что-то живое и он не понимал, как это снять. Он закачался, начал бить назад локтями, пытался схватить меня, и каждое движение выходило рваным, лишним, как у человека, который дерётся с собственным телом.

Я держался, подался ближе к его шее, чтобы быть над ним, а не сзади, и увидел его глаза сбоку, в профиль. Белок стал ярче, зрачки бегали. Он не мог сфокусироваться. Хотел, но не мог.

Мой указательный палец был плох для тонкой работы. Значит, будет средний.

Смешно.

Я ухмыльнулся внутри и услышал, как ведущий почти радостно подал голос.

— О-о-о! — сказал он. — Господа! Наш аристократ решил перейти к грязным методам. Вот это уже шоу. Спонсоры оживились. Кто-то говорит, что это красиво. Кто-то говорит, что это… — он сделал паузу. — Отчаянно.

Отчаянно, да.

Слово подходящее, если ты сидишь в кабинете и ставишь ставки.

Я наклонился к уху быка и почувствовал его дыхание. Оно было горячим и рваным. Он пытался вдохнуть глубже и не мог. Его организм уже был в режиме «сейчас умру», и это работало на меня сильнее, чем любой удар.

Я поднял левую руку, чтобы прицелиться, и в этот момент бык резко рванулся, пытаясь сбросить меня. Его спина дёрнулась, меня снесло на полшага, и пальцы правой кисти снова прострелило. Палец напомнил о себе так, будто хотел сказать: «я тут тоже участвую, только мне это не нравится».

Я стиснул зубы.

И понял ещё одну простую вещь: попытка «красиво» не сработает. Здесь будет кусок сухой безэмоциональной работы.

Я удержался на его спине, снова подтянулся ближе к шее и почувствовал, как внутри меня снова поднимается паника. Я видел: если он всё-таки сумеет сбросить меня, я потеряю позицию, потеряю шанс на глаза, и дальше начнётся обмен ударами, где моя рука снова станет слабостью.

Паника поднялась и снова ушла в него.

Бык содрогнулся всем корпусом. Его движения стали ещё более несогласованными. Он попытался вздохнуть и закашлялся, как человек, который вдохнул воду. Глаза закатились на долю секунды, потом вернулись, и я понял: ещё чуть-чуть, и он сломается окончательно.

Вот сейчас. Вот сейчас я его доберу.

Я подвёл руку к его лицу, готовя давление в глаза, уже представляя, как делаю это средним пальцем, как держу голову, как ломаю ему фокус, как выключаю его окончательно.

И в этот момент он снова дёрнулся, сделав это резко, грязно, всем телом.

Я удержался только потому, что уже был на нём, как клещ. В голове у меня стукнуло: следующий рывок решает всё.

Я сделал вдох, почувствовал, как воздух идёт в грудь тяжело, и понял: я уже включил дар второй раз. Усталость растёт. Голова начинает «плыть» тонкой кромкой, как после слишком длинного напряжения.

Мне нужен конец.

Прямо сейчас.

Я перехватил его плечо, чтобы стабилизировать его голову, и потянулся к глазам.

Я подтянулся к его шее и прижал грудь к его лопаткам так плотно, будто пытался вдавить себя в него и стать частью этой туши. Мне нужна была стабильность, чтобы его рывки перестали сбивать руки и чтобы голова хотя бы на секунду перестала метаться.

Правой кистью я держал плечо, но держал не пальцами. Ладонью и запястьем, потому что указательный до сих пор отзывался тупой, злой болью, и любой нормальный хват превращался в лотерею. Левой я нашёл край его челюсти и ухо, зацепился за кожу, и это давало контроль над поворотом головы. Волос там не было, и это было даже удобнее. Гладкая, влажная кожа давала прямой контакт, а контакт сейчас решал больше, чем сила.

Он не понимал, что происходит. Он думал, что меня можно просто сбросить, как мешок.

Я мешком не был.

Он рванулся снова. Спина дёрнулась так, что меня чуть не срезало вбок, и я почувствовал, как бетон приближается к лицу. Я успел сместиться и посадить вес ниже, ближе к пояснице, и это спасло меня от падения. Он попробовал качнуть корпусом и сорвать меня через плечо, и у него вышло криво, потому что он работал уже не головой. Он работал страхом.

Он хрипел. Паника жрала ему дыхание, и грудь ходила рывками, как у человека, который бежал на пределе и вдруг понял, что дальше не может. Руки били назад вхолостую. Локти выстреливали туда, где меня уже не было. Он пытался дотянуться до меня, сорвать, сдавить, и пальцы не слушались, потому что мозг держался за одну мысль, примитивную, звериную.

Спасайся.

Я видел таких. Когда человеку становится страшно по-настоящему, у него отнимают привычный контроль, и он начинает драться уже не за победу. Он дерётся за воздух.

Ведущий орал сверху, растягивал слова, пробовал их на вкус, как конфету. Он хотел реакции, хотел, чтобы я сорвался или дрогнул. На арене сейчас были только мы, бетон и свет, и этого хватало, чтобы устроить ад, а время у нас измерялось не вдохами, а таймером, который в конце мог решить всё одним нажатием.

Я слышал бетон, дыхание бугая и своё сердце. Оно билось часто, но держало ритм. Держало настолько, насколько может держать ритм, когда понятно, что времени на красоту нет, и впереди стоит выбор, который уже не отменить.

Мне нужна была голова.

Мне нужны были глаза.

Я подтянул колено выше, поймал его бок бедром и зажал, чтобы он не мог провернуться. Он попробовал уйти в сторону, и у него не вышло. Он ещё раз дёрнулся, и подо мной напряглась спина, будто он собирается броситься вперёд и влететь в бетон, чтобы приложить меня вместе с собой. У таких людей это бывает. Когда внутри уже пусто, остаётся только тупая попытка размазать проблему о стену.

Я сместился ещё ближе к шее. Левой ладонью прижал затылок, пальцами нашёл край уха и повернул голову чуть вбок. Мне нужен был угол. Одно окно. Один взгляд.

Я увидел глаз.

Белок был слишком ярким, зрачок дёргался, веки моргали часто, как по спазму. Это был взгляд человека, которому страшно, и в этом было что-то по-чёрному правильное. Минуту назад он улыбался мне каменным подбородком, как победитель, и теперь у него в глазах уже бегало только одно.

Выход.

Я поднял левую руку и подвёл большой палец к внутреннему углу глаза. Вторым пальцем упёрся сверху, чтобы было куда давить, и чтобы голова не уходила от движения. Я держал его затылок и ухо, а давил туда, где боль включается мгновенно и выключает всё лишнее. Это техника простая. Тело всегда честнее слов. Если человек не готов умирать, нужная точка ломает любую силу.

Он дёрнулся, и я удержал. Я плотнее прижал коленом его бок и продавил плечом в его лопатки. Он попытался поднять руку и прикрыть лицо, но рука пришла поздно. Движение было рваным, и паника отставала от реальности на полсекунды. Полсекунды в бою хватает, чтобы решить всё.

Он закричал так, что голос сорвался сразу. Крик превратился в хрип, потому что грудь уже не слушалась. Он попытался вдохнуть и захлебнулся этим вдохом. Он махнул рукой назад и попал по моей ноге, и я даже не дёрнулся. Нога терпела. Нога могла терпеть. Мне нужна была секунда.

Я добавил давление в угол. Туда, где боль отдаёт в голову мгновенно. Он дёрнул головой, и я вернул её обратно, держась за ухо и линию челюсти. Я не давал ему уйти. Он попытался сбросить меня через плечо, поднялся на носки, качнулся, будто хотел перевернуться. Для человека, в этой ситуации, это был бы хороший ход.

У него голова уже рассыпалась.

И вот здесь я сделал то, что в обычной драке делать не любят. Я заговорил ему в ухо. Тихо и спокойно.

— Дыши быстрее, — сказал я. — Коротко. Тяни воздух.

Он рвано вдохнул и тут же подавился этим вдохом. Мозг в панике хватается за любую команду, если она звучит уверенно, и он попытался послушаться.

— Вот так, — продолжил я. — Сердце уже лупит в горле, и ты его слышишь. Пальцы дрожат. В голове пусто. Ты уже понял, что контроля нет.

Он захрипел сильнее. Он пытался повернуть голову, чтобы уйти от давления, и только подставлял глаз удобнее.