— Страшно, да, — сказал я, жёстче, без крика, просто с нажимом. — Страшно, когда тебя ведут, как тушу. А теперь смотри, что будет дальше.

Он дёрнулся всем телом, и я удержал его бедром, как фиксатором. Он мотнул рукой, попал себе по щеке, потом по носу. Он пытался убрать мою кисть и не мог найти её. Он пытался поднять локоть, и локоть падал вниз. Он судорожно хватал воздух, и воздух не шёл.

И я почувствовал, как внутри меня поднимается горячая волна. Не мышечная. Эмоциональная. Маленькая паника, которая шевелится под рёбрами и шепчет, что я ошибусь и закончу здесь, на этом бетоне.

Я её не давил.

Я её пустил.

Через контакт, через кожу, через то, что во мне уже открылось и работало само, как рана, которая научилась дышать.

Паника ушла в него.

Его будто ударило током. Он вздрогнул всем телом, и дальше началась чистая физиология. Руки стали хаосом. Он дёргался, он метался, он пытался закрыть лицо и попадал по себе. Он пытался схватить меня и хватал воздух.

— Убери… убери… — выдавил он, захлёбываясь словами. — Я… я не… не могу…

Слова распались на куски. Он пытался сказать ещё, и язык не успевал за дыханием.

— Ты можешь, — сказал я ровно. — Просто ты уже понял, что не управляешь собой. Дыши. Ещё быстрее.

Я услышал сверху голос ведущего. Он был доволен, как человек, который любит чужую слабость.

— Ай-ай-ай, — протянул он. — Наш богатырь загрустил. Господа спонсоры, вы это слышите. А у нас тут борьба за глазки, и это совсем не то, на что вы ставили.

Мне было плевать, что он говорит. Я держал позицию и считал секунды. Я чувствовал, как энергия начинает тянуть усталостью. Она ложилась в голову тяжестью, как после бессонной ночи и длинной дороги. Дар работал через эмоции. Он перекидывал их. Он усиливал. Он жрал ресурс.

Бугай дёрнулся вбок, и я чуть не сорвал себе правую кисть. Палец отозвался болью сразу, как будто напомнил, что он тоже здесь, и он тоже платит. Я удержал плечо запястьем, стиснул зубы и не дал руке разжаться.

Я перевёл левую руку на второй глаз.

Потому что одного было мало.

Потому что таймер в конце не спрашивает, хочешь ты жить или нет.

Я прижал ладонью его лоб, чтобы он не мотал головой, и завёл большой палец во внутренний угол второго глаза. Давление пошло точно. Коротко. Жёстко. Без рывков. Я держал его голову левой ладонью, а правым запястьем и предплечьем фиксировал плечо, и у меня оставался один рабочий вектор, который не ломал физику и не требовал лишних рук.

Он захрипел, потом вдруг начал молить. Слова выходили обрывками, и в каждом слышалась одна и та же мысль, тупая и честная.

— Пожалуйста… хватит… не надо… не надо…

Я не отвечал.

Я знал, что если я отвечу, если я оставлю ему шанс, мы оба не выйдем отсюда. В конце пяти минут не будет «переиграем». В конце будет курок. И я уже ощущал это в ведущем, чувствовал в его удовольствии, в том, как он тянет слова, будто ждёт финала.

Я прижал его голову ещё плотнее, чтобы убрать метания, и довёл движение до конца. Пальцы делали работу, которую надо сделать один раз.

Сопротивление лопнуло.

Внутри глазницы что-то резко уступило, и его тело сразу потеряло смысл. Дёрганье оборвалось, как будто кто-то выдернул провод. Дыхание сбилось, потом захлебнулось, и тяжесть подо мной стала пустой.

Он ещё секунду стоял на коленях, будто пытался удержаться на упрямстве, и затем мягко поехал вперёд. Руки расползлись по бетону, и вся сила, которой он минуту назад давил пространство, вышла из него одной тишиной.

Я успел оттолкнуться и уйти в сторону, чтобы не оказаться под тушей. Он рухнул тяжело и глухо. Это не была «красивая смерть». Он просто упал, потому что всё закончилось.

Я опустился на одно колено и отодвинулся на шаг. Судорог почти не было. Было несколько коротких спазмов, а потом он застыл окончательно.

Я встал.

Бетон снова ударил холодом в подошву.

Я посмотрел на свою правую руку. Указательный палец дрожал. Сустав жил отдельно, и боль стала вязкой, мерзкой, такой, которая не рвёт, а точит. Я сжал кулак и понял, что кулак сжимается с оговорками. Если дальше будет бой, я руками как раньше уже не поработаю.

Значит, дальше будет другой.

Ведущий выдержал паузу и заговорил так, будто объявлял результат дорогого аттракциона.

— Судья, фиксируем, — сказал он сладко. — Боец команды простолюдинов погиб. Победа у команды господина Крайнова.

Никаких аплодисментов. Только его голос, треск динамиков и пустой круг, который успевал стать тише сразу после того, как умирает человек.

Я даже не поднял голову в сторону динамика. Только жадно дышал, потому что дыхание сейчас было самым ценным. Я уже чувствовал усталость от того, что вышло из меня. И я понимал, что это только начало.

Я повернулся к своей линии.

Яна стояла там ровно и спокойно. По её лицу было видно, что она всё поняла. Она смотрела не на труп. Она смотрела на меня. На руку. На то, как я держу кисть. Она уже считала, сколько у нас осталось.

Я сделал шаг. Потом второй.

Ведущий снова попытался меня укусить.

— Господин Крайнов, — сказал он, — впечатляюще. Только спонсоры спрашивают. Вы собираетесь драться дальше, когда рука у вас уже не совсем рабочая?

Я дошёл до линии, остановился и поднял голову к динамикам.

— Вы так переживаете за мои руки, — сказал я ровно. — Почти как родная мать. Я тронут.

Ведущий хмыкнул голосом.

— Мы переживаем за ставки.

Я кивнул, будто согласился.

— Тогда смотрите внимательно, — сказал я.

Яна шагнула ближе и сказала коротко, по делу.

— Рука.

Я поднял кисть и показал палец.

— Жить будет, — ответил я. — Работать будет хуже.

Она кивнула, и её взгляд ушёл на противоположную сторону. Там началось движение. Там спорили, кто выйдет следующим. Уверенности уже не было. Они видели, как их бугай лёг, и они видели, что он лёг навсегда. Они не понимали, что произошло, и страх начал грызть их изнутри.

Это было хорошо.

Потому что страх делает осторожнее.

Но мне сейчас нужна была не их осторожность. Мне нужно было время. И они могли его сейчас мне предоставить.

Я повернул кисть, чуть потянул палец и почувствовал, как боль отзывается глубже, но сустав держится. Значит, вправил нормально. Значит, пока я могу работать, если буду умным.

Я посмотрел на бетонный круг арены и поймал себя на мысли, что внутри меня осталось ощущение контакта. Будто я держал его не только руками. И это было опасно, потому что оно работало само, когда я испытывал эмоцию.

Значит, дальше я либо учусь управлять, либо оно управляет мной.

Ведущий снова объявил две минуты отдыха и кто первый выходит в следующем раунде, растягивая слова, как будто ему платили за каждую секунду чужого напряжения. Я не слушал его полностью. Я слушал только одно.

Кто выйдет следующим.

И сколько секунд у меня будет, чтобы развалиться от собственной усталости.

Через несколько секунд голос ведущего резко уничтожил тишину так, будто бетон под ним обязан встать по стойке смирно.

Порядок на арене держался на простом факте. Где-то наверху есть кнопка, и по нажатию мир становится меньше на несколько человек. Поэтому все сразу резко выпрямились.

— Правила изменились!.. Так что… мышки… К краю. В одну линию. Плотнее друг к другу, чтобы я вас видел, — он растягивал слова мягко, как медсестра перед уколом.

Злость поднялась сразу. Я все понимал. Такой голос подталкивает человека сделать шаг самому. Потом выясняется, что шаг был в яму.

Мы и так стояли на арене, так что приказ выглядел легким. Пара шагов, плотнее к центру, в сектор, где удобно всем камерам, зрителям и тем, кто держит оружие.

Яна держалась рядом. Она бросила на меня короткий взгляд, прищурилась, губы сжались. Внутри у неё уже исчезло всё лишнее, остался холодный подсчет, как пережить ближайшие минуты. Я кивнул ей и пошёл вместе со всеми.