— Папа!

Голос Каца звучал так, будто он сидит за столом и листает журнал.

— Екатерина, я вижу, где ты стоишь. Уезжай.

— Я его забрать хочу, — настаивала она.

— А я хочу, чтобы ты жила. Я решил вопрос с ним. Он будет жив. Если ты сейчас полезешь в драку, я решу вопрос по другому, и, я думаю, это точно не то, чего ты хочешь.

Катя сглотнула. В пальцах мелькнула искра и погасла. Она опустила взгляд.

— Поняла.

Ксюша отвернулась к окну и резко выдохнула.

— Ненавижу, когда кто-то другой решает, — отрезала она.

Соня повернула голову.

— В данном случае решает кто-то другой, потому что у них ресурсы, — она приподняла брови. — У нас ресурс один. Мы живые. И мы должны вернуться, как нам и сказали.

Женя включил передачу. Машина развернулась медленно, чтобы охрана не решила, что мы идём на прорыв. Охрана не шевельнулась. Они знали, к чему всё ведёт.

Чешир посмотрел на ворота ещё раз, потом на тёмную дорогу. Коты уходят, когда понимают, что сейчас нужно правильное решение, а не когти.

Я очнулся возле своего офиса.

Фонарь резал пространство жёлтым холодным пятном. Ледяной воздух ударил в лёгкие так, что я закашлялся и понял, что живой. Я лежал на боку, рука подогнута, и по этому положению было ясно, что меня положили аккуратно, не грубо бросили и не скинули из машины на скорости. Я им нужен живой в финале.

Я поднялся, держась за стену здания. Меня качало и подташнивало. В голове стояла пустота и шум одновременно. В глазах слезилось. Я проморгался и прищурившись увидел вывеску офиса и понял вторую часть сообщения. Они могут взять меня где угодно, потом вернуть туда, куда им удобно.

Я потянулся к карману куртки и вытащил брелок с ключами. Они не слушались пальцев. Я заставил руки работать. С третьей попытки входной замок щёлкнул, дверь поддалась, и я вошёл внутрь. Я поднялся по лестнице и пошатываясь прошёл к офису.

Тишина помещения оказалась живой. Тут не было динамиков, чужих голосов сверху, шагов охраны по коридорам. Свет не включал, хватало уличного фонаря, пробивавшегося через окно. Я дошёл до своего кресла и сел. Мысли требовали опоры. Я положил ладони на стол и выдохнул.

Меня оставили живым и переставили, как фигуру на доске. Кто-то ждёт, что я пойду по дорожке, которую мне уже начертили. Мне надо увидеть того, кто держит мел.

Я нашёл чистый лист, ручку и поймал себя на простой вещи. Теперь я смотрю на предметы иначе. Будто они умеют говорить.

— Кто вы такие, — прошептал я вслух. Губы были твердыми и сухими. — И какого хрена вам от меня нужно.

Я сидел и держал ручку так, будто она была единственной вещью, в которой я был полностью уверен. Пластик грел ладонь, металл холодил пальцы, и этот контраст держал меня равновесии и был крючком к реальности. Лист лежал передо мной, обычный белый прямоугольник. На краю бумаги свет оставлял тонкую границу, дальше начиналась тень, и я ловил взглядом этот переход, как ловят линию горизонта, когда в голове начинается качка.

Свет шёл из окна. Его давал уличный фонарь, упрямым ровном потоком, как дежурный на посту, который привык стоять до конца смены. Лампы я оставил выключенными. Глаза ещё помнили прожекторы, и внутри скреблось желание темноты. Серый полумрак помогал дышать, помогал собирать себя по кускам, придавал чувство безопасности. На стекле дрожало отражение стола, край шкафа, полоска двери. Я моргнул, и дрожь стала просто светом, который играет на пылинках.

На столе было слишком чисто для сегодняшнего дня. Пепельница пустая. Стакан с водой стоял целым, как будто никто его не трогал. Папка с делом лежала закрытая. Я видел это и понимал, что мир вокруг держит видимость нормальности, а тело и голова понимают совсем другое. Плечи тянуло вниз, шея ныла, в пальцах сидела тупая боль, которая вспоминала каждый рывок, каждую хватку, каждую попытку вывернуться. По телу бежала мелкая дрожь — как отголосок всего произошедшего. В ушах до сих пор звучали выстрелы.

Я посмотрел на лист и спросил себя, зачем вообще всё это достал. Зачем взял ручку. Хотелось написать жалобу миру и сделать вид, что это документ, официальное прошение к жизни. «Я детектив, меня поймали, меня почти пристрелили, помогите.» Воображение нарисовало этот текст, и внутри поднялся усталый смех. Бумага играла роль спасателя, а я играл роль человека, который умеет спасаться.

— Да нет, это херня, — сказал я тихо, и голос прозвучал сухо, будто меня держали в чулане несколько недель.

В голове всплыло одно слово. Грязное и простое. Оно описывало ситуацию точнее любых объяснений. Я перестал спорить с собой и начал выводить его по буквам.

Первая буква Х. Рука дрожала от остаточного напряжения, которое сидело в суставах. Я давил сильнее, чем нужно, и стержень царапал бумагу, оставляя линию толще и темнее. Штрих вышел таким жирным, что казалось, я пытаюсь проткнуть лист и достать до того места, где закопали мою злость. Внутри ладони дёрнуло, ожог напомнил о себе горячим уколом, и я на секунду сжал зубы, чтобы не среагировать вслух.

Я вдохнул. Выдохнул. Плечи опустились на пару сантиметров. Воздух вошёл глубже, и это стало фактом, которым можно было управлять.

Следом пошла У. Она вышла ровнее. Я поймал ритм кисти. Пальцы слушались, как после команды, и это само по себе стало маленьким доказательством контроля. Я чувствовал, как суставы пальцев двигаются по очереди, как будто у каждого свой шаг и свой темп. Я дал им этот темп, и они приняли его и подстроились.

Потом Й. На ней пришло спокойствие. Смешно. Слово мерзкое, а эффект чистый. Мини медитация через то, что приличные люди держат в голове и проглатывают. Я задержал взгляд на буквах, как на метках, и заметил, что дыхание выровнялось. Стук крови в висках ушёл ниже, стал фоном.

Я посмотрел на написанное и отметил важное. Можно делать простые действия по порядку. Я умею удерживать внимание на штрихе. Значит, я остался в себе. Это было не победой в полном объеме, но опорой. Опора на три буквы, на тупую линию ручки, на прямоугольник бумаги.

Мысли поехали дальше уже ровнее, как нож по доске. О чём думают люди, которые устраивают такие бои. Как они решают, кого поставить в клетку. Что они получают, когда смотрят, как люди ломают друг друга на арене. Я видел их работу близко. Я буквально видел лица, которые смотрят, и руки, которые хлопают, и губы, которые улыбаются, когда кто-то падает. Это сидело под кожей, как грязь, которую вода с мылом берёт не с первого раза.

И как теперь этих ублюдков найти.

Я прокрутил в голове картинку, где я нахожу одного из них и делаю что-то героическое. Но фантазия рассыпалась сразу. Воображение осталось лишь воображением. Там их воздух кончался. Там не было их веса, не было сопротивления, не было их охраны и их денег. Я усмехнулся и почувствовал, как губы тянет от сухости.

— И что ты им сделаешь, — пробормотал я. — Надаёшь носом по пяткам?

Меня раздавят. Они уже это доказали. И ничего не помешает, им сделать это во второй раз и в третий, и в пятидесятый, если у меня на это хватит сил, а у них терпения. Но думаю мои попытки установить правосудие закончатся где-то на второй-третьей попытке. Исключительно, выживая на удаче или их интересе посмотреть, насколько необычна их игрушка может быть. Но, что-то подсказывает мне, что интерес у этих людей может заканчиваться слишком быстро. Если их конечно можно назвать людьми.

Они вытащили меня среди бела дня, в оживлённом месте, напротив крупного бизнес-центра, где камеры смотрят круглосуточно. Люди шли с кофе, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся, кто-то ругался на парковку. Мир жил своей жизнью, и в этот мир вошла их рука, тихо и точно. Меня вытянул случай. Канцелярия молчала. Полиция Империи молчала. След по камерам стёрли заранее, а исчезновение двенадцати человек утонуло в пустоте, словно событие растворили в воздухе. Я вспомнил секунды, когда мир вокруг стал чужим, и понял, что до сих пор слушаю тишину как после удара пушки. Тишина держала форму, как отпечаток произошедшего.