Двенадцать человек пропали. Я сидел здесь и гадал, выжил ли кто-то ещё. Про себя я знал. Остальные оставались дырой, куда мозг уводил мое сознание. Дыра тянула, как тёмная вода, и я удерживал себя на краю простыми вещами. Край стола. Тепло ручки. Шероховатость бумаги.

Я сжал ручку крепче, чем нужно, почувствовал, как пальцы белеют. Разжал. Снова сжал. Движение повторялось, и в повторе появлялся ритм. Ритм заменял мысли, которые рвали бы меня изнутри.

Со ступеней в коридоре донёсся топот. Сразу несколько пар ног. Быстро. Шумно. Живые шаги. Я узнал этот шум, ещё до того как он дошёл до двери. Там была спешка, облегчение, злость, которая помогает держаться на ногах.

Свои. Мысль пришла мгновенно вместе с облегчением.

Но вместе с шумом пришло и другое ощущение. Давление в воздухе, знакомое, как тень на затылке. Оно жило отдельно от звука, отдельно от шагов, садилось на шею заранее и искало точку, где можно уколоть. Их вёл чёрный засранец. Он чувствовал моё возвращение, а я чувствовал его приближение. Кожа на шее напряглась заранее, будто ждала когтя. Хотя как сказать вел, он торопился, но был сзади остальных. Пока его короткие лапки не научились передвигать тушку быстрее, чем бегут люди.

Я сидел и слушал топот, и в голове щёлкнул вопрос, который резанул воздух ножом. Интересно, они меня искали? И кто-то из них причастен к моему освобождению или нет? Но по их шагам я был уверен, даже если они меня не искали, то точно заметили, что я пропал.

Шаги упёрлись в дверь, и внутрь ворвалась первая Катя, резко открыв дверь так, что она с глухим ударом в печаталась в стену.

— Мой рыцарь! Ты живой, ты живой, я знала, что ты выживешь!

Она говорила это на бегу. Слова летели впереди неё, будто она догоняла собственные фразы. Платье дрожало от каждого шага, волосы липли к вискам, дыхание сбивалось, глаза блестели одним и тем же огнём. Она остановилась в двух шагах и уставилась на меня, будто ждала подтверждения, что я настоящий. Пальцы у неё дрожали, и дрожь была злой, жадной, нервной.

Я сидел в кабинете, в безопасности, но тело как будто продолжало жить на арене. Радость опаздывала и путалась. Лицо оставалось чужим, как маска, которую забыли снять. Я моргнул и почувствовал, как сухие веки цепляются за глаза. Внутри всё двигалось медленно. Мысль рождается. Мысль крепнет. Мысль встает на ноги. И только потом приходят слова.

Катя увидела это и замерла. Улыбка застыла, потом начала меркнуть.

— Ты что, мне не рад?

Я поднял на неё взгляд и заставил голос работать. Слова вышли без эмоциональными и пустыми.

— С чего ты так решила?

Катя наклонила голову, прищурилась и сказала с обидой, показав, что я сломал её заранее продуманную сцену встречи.

— На тебе сейчас странное выражение лица. У тебя что-то болит? Ты плохо себя чувствуешь?

Я вдохнул через нос. Слишком много слов, слишком быстро, слишком громко.

Сконцентрировался на кабинете. Воздух пах офисом и одновременно улицей, которую принесла она с собой. Собрался и сказал максимально аккуратно, но чтобы она услышала смысл, а не только интонацию. Над интонацией я пока был не властен.

— Я рад тебя видеть. Честно. Просто немного запутался и пока не пришел в себя, поэтому завис.

Это стало последней ниткой, которая держала её на месте. Катя всхлипнула и рванула ко мне. Обняла так, будто я исчезну, если она отпустит. Её руки сжали мою спину, и я почувствовал тёплую дрожь через ткань. Она прижалась щекой к моему плечу, вдохнула, как человек, который впервые за день получил кислород.

К её теплу добавилось другое. Платье тонкое, почти вплотную. Я поймал короткое, непрошеное ощущение, как будто её тело оставило на мне след. В грудь упёрлось что-то твёрденькое, дыхание сбилось. Я понял, что она носит на себе амулет или что-то в этом роде, и он пришёлся ровно в ребро. Боль была маленькая, но резкая, и в этот момент я вспомнил ареную клетку, слишком ярко вспомнил.

За Катей в офис залетела Ксюша. Она увидела нас и скривилась, как человек, который одновременно выпил кофе без сахара, хотя обычно пьет с тремя ложками. Потом шагнула вперёд и обняла меня с другой стороны, уткнулась в плечо. Её объятие вышло короче по времени, но плотнее по смыслу. Она держала, как держат, когда боятся потерять.

— Я очень рада, что ты жив, — пролепетала она на ухо.

Девушка сказала это тихо, почти в меня, и от этого фраза прозвучала тяжело и интимно. Катя давила сильнее. Ксюша держала крепко. Воздух у меня в груди стал коротким. Стул скрипнул, ножки чуть сдвинулись, и я почувствовал, как они обе тянут меня каждая на свою сторону, каждая пытается поставить меня ближе к себе, как предмет, который можно вернуть в дом.

Я поднял руки, чтобы развести их и вернуть себе дыхание. Пальцы зацепили мои ладони, и я задел обожжённую кожу. Боль вспыхнула мгновенно, горячая, ясная. Я втянул воздух и выдохнул через зубы.

— Чёрт, как больно.

Катя и Ксюша отпрянули одновременно, будто боль почувствовала кто-то из них. Катя сразу посмотрела на мои ладони. Ксюша резко втянула воздух, как будто она сама обожглась.

— Это мы сделали…

— Мы виноваты, Ром…

— С тобой всё в порядке?

— Где именно болит?

— Как мне тебе помочь?

Они говорили быстро, перебивая друг друга, и в каждом слове была попытка закрыть дыру потери, которая успела обрадоваться, пока меня не было.

Я вдохнул глубже, начиная контролировать дрожь от носоглотки до кончиков пальцев.

— Мелочи, со мной всё хорошо. Не переживайте. Просто мне нужно немного времени, и все пройдет.

Катя опустила взгляд на мои руки. В момент в ней что-то щелкнуло, и она поменялась в лице. Плечи напряглись, пальцы сжались, взгляд стал острым. В ней исчезла романтическая эмоциональность и нежная заботливость, взгляд стал твердым и агрессивным.

— У тебя руки обожжены. Тебя пытали? Тебя мучили… Я их убью!

По кабинету прошёл разряд. Волосы у всех чуть приподнялись, как от статики. Воздух щёлкнул, и я уловил запах, похожий на озон после грозы. Лист на столе дрогнул, уголок бумаги поднялся и лёг обратно.

Я поднял ладонь в жесте остановки. Рука болела, и боль подчеркнула движение.

— Катя, со мной всё хорошо. Мы со всем разберемся. Но на это нужно время и план, тебе нельзя ничего делать одной еще и впопыхах на эмоциях… Сейчас я тут и в безопасности. Оставим месть и наказания на потом. Ты разве не соскучилась?

Она стояла, и лицо менялось каждую секунду. В ней жило сразу две тяги. Прижаться ко мне и разорвать того, кто тронул меня. Она смотрела на мои руки и видела там свой провал и одновременно своё спасение. Это мешалось и давало искру. Её глаза горели от счастья, что я жив и от злости на тех, кто посмел сделать так, что она волновалась.

Ксюша фыркнула раздражённо и ревниво, а в этом фырке жила радость, она сделает то, что не додумалась сделать Катя. Она первой сообразила, что эмоции эмоциями, а мои руки надо спасать. Она огляделась, выдернула из тумбочки аптечку, нашла влажные салфетки, рулон бинта, тонкую мазь в тюбике. Села ближе, коленом упёрлась в край стола, чтобы держать позицию.

— Ром, давай руки сюда, аккуратно, я помогу.

Катя подхватила моё запястье, как будто держала хрупкую вещь. Её пальцы были тёплые, а хватка сильная. Ксюша протёрла одну ладонь, потом другую. Салфетка пахла спиртом и чем-то лекарственным. Я почувствовал, как холодная влага проходит по коже, и боль тут же находит место, где можно вспыхнуть. Я дёрнулся, когда салфетка прошла по самому больному месту.

— Черт, выходит больнее, чем без лечения.

Фраза вышла резче, чем я планировал. Тело выдало реакцию быстрее головы. Когда вернется контроль? Эта боль казалась детской царапиной по сравнению с тем, что я мог бы испытать дальше, оставаясь там, на арене, но сейчас, находясь в безопасности чувства умножились в несколько десятков раз. И то, на что бы я никогда не обратил внимания в прошлом, даже не пикнул бы, сдерживая боль сквозь закрытые зубы, то сейчас даже самое маленькое прикосновение к пораженному месту отозвалось болью тупого хирургического ножа во время операции без наркоза.