Свет бил сверху в глаза и в белые полосы разметки. Холод тянулся от пола через подошвы, и я поймал неожиданную мысль. Здесь достоинство и гордость слетают быстро. Остаётся просто тело как масса и мышцы, умение слушать и интуиция — угадать, где заканчивается приказ и начинается расстрел.

— Не рассыпайтесь, — продолжил ведущий. — Встали красиво. Не заставляйте меня гонять вас по кругу. Терпение у меня есть, силы тоже есть.

Я заметил, как он строит линию. Он раскладывал нас по точкам, как будто уже видел сектор огня и только подгонял сюжет под него.

Хлопок пришёл первым и наполнил всё воздушное пространство. Кто-то впереди дёрнулся, будто его сильно ударили в плечо, рухнул на колени, потом лицом в бетон. Кровь пошла сразу, быстро, длинной тёплой струей.

Страх до головы не добрался, прост не успел. Включились рефлексы. Тело сделало то, что умеет и к чему приучено.

Я прыгнул на Яну и накрыл её собой, разворачивая так, чтобы моя спина смотрела вверх, а её лицо ушло к бетону. Прижал её голову к своему плечу и удержал ладонью затылок. Любой рывок в таких ситуациях ловит пулю быстрее мыслей.

— Яна, слушай меня, — резко и твердо сказал я ей в ухо. — Дыши носом. Счёт держи со мной. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре.

Но её дыхание сбилось и стало мелким. Я чувствовал это всем корпусом. Паника у человека всегда естественная и первородная. А под страхом магия легко превращается в ошибку.

Хлопки пошли цепью. Справа. Слева. Ближе. Дальше. Тяжёлые падения, крики, которые обрывались, пока слова вылетали из горла, предсмертные хрипы и захлебывания кровью. Кто-то пытался приподняться, кто-то полз, кто-то метался, и каждый такой рывок становился дополнительной мишенью. Добивали.

— Лежать, — безжалостно сказал ведущий. — Кто побежит, того потом собирать будет хлопотнее. Возню я не люблю.

Он говорил так, будто обсуждает уборку, а не людей. В его голосе не читалось никаких дополнительных эмоций, ни сострадания, ни удовлетворения, ни скуки. Он не испытывал ровно ничего от того, что творилось внизу. По крайней мере, он этого не показывал.

Я продолжал считать Яне дыхание. Ритм легких уже не вернуть, но числа помогут держать ее сознание на месте, пока вокруг разваливается всё остальное.

Пуля ударила рядом в бетон. Каменная крошка посыпалась мне на щёку и в волосы. Я моргнул, сжал зубы и поймал деталь, от которой стало холоднее внутри. По мне пока не работали. Работали вокруг. Убирали тех, кто поднимался. Убирали тех, кто уже лежал. Меня оставляли отдельной фигурой.

Ведущий заговорил снова, и голос стал ближе, будто он наклонился к микрофону.

— Господин Крайнов, поднимайтесь. Мне надо закончить с девочкой, которая под вами. Вас трогать не будут. Вы нужны живым.

Я услышал, как у Яны на секунду перехватило дыхание. Слово «закончить» ударило сильнее любого выстрела.

Я приподнял голову, чтобы говорить, и тут же почувствовал вкус крови и сухость. Горло тёрло, словно в нём прошлись наждаком.

— Ты всерьёз ждёшь, что я сейчас встану и отойду? — громко крикнул я. От выстрелов в ушах все еще стоял шум. — По твоей просьбе?

— Я жду, что вы примете решение, которое оставит вам жизнь, — буднично ответил ведущий. — Вы же детектив… Вы же думаете головой? Все просто. Встали, отошли, я сделал свою работу. Потом вы живёте дальше и рассказываете и доказываете всем, какой вы принципиальный. Исключение — этот случай.

Я коротко выдохнул и сплюнул в бетон.

— Иди нахрен, — сказал я. — Хочешь этого? Тогда только вместе со мной.

Он выдержал паузу, скорее всего, чтобы зрители успели насладиться.

— О, как… Барон ругается. Барон держит девочку под собой. Барон дарит ей иллюзию безопасности. Барон устраивает сцену. Что ж, публика любит, когда человек упирается.

Я слышал улыбку в его голосе.

— Ты пытаешься втянуть меня в свой финал, — сквозь зубы и уже тише произнес я. Пульс в ушах понемногу стихал. — Тебе нужно мое согласие и «кадр», где я отодвинулся. Взял на свою совесть то, что произойдет. Я этого не сделаю. Либо будет так как хочу я, либо убирайте нас двоих.

— Мне нужен финал, — проговаривая каждое слово как в школе ответил ведущий. — И мне нужен урок, что участник здесь не выбирает. Он выполняет. Вы слишком долго жили в своих мыслях и фантазиях, господин детектив. Видимо, еще ни разу не сталкивались с реальностью.

Снова послышались хлопки. Потом они стали реже, потом вовсе стихли. Всего несколько пуль, но так будто вечность. Мое сердце замирало на каждой. Тишина вышла тяжёлой. Я прислушался и понял, вокруг нет дыхания. Где-то там есть шаги, короткие команды, переговоры по рации, сухие щелчки железа, но не рядом с нами. Они далеко, как будто в другом мире.

Я опустил голову ниже, чтобы не было видно моих губ, и сказал Яне шёпотом настолько тихо, чтобы слышала только она.

— Дыши, я держу тебя. Контролируй дыхание. Ещё минуту проживём, потом посмотрим, что они придумают.

Я уже ждал следующий шаг, как инструмент. Когда слова заканчиваются, они переходят к действиям.

Воздух вокруг стал плотнее. Пошёл влажный, земляной запах со сладостью на краю. Я узнал его сразу. Червягаз.

— Дыши мелко, — сказал я Яне. — Носом. И не дёргайся.

Она кашлянула всё равно. Один раз, второй. Кашель вышел пустым, организм пытался выгнать воздух, который уже стал чужим.

Руки потяжелели, мысли начали вязнуть. Газ работал мягко и быстро. В таких моментах просто не успеваешь построить сопротивление, все происходит за секунды, они просто забирают кнопку, которая держит сознание.

— Сладких снов, детектив, — протянул ведущий. — И, спасибо за шоу.

Я успел подумать, что настоящее шоу у него впереди, и темнота накрыла нас.

Чешир понял, что они приехали, ещё до того, как Женя сбросил скорость. Город отпустил их резко. Просто в один момент дорога стала уже. Фонари кончились, и лес начался сразу, без предупреждения, как резкая грань, которую в темноте замечают уже по ощущениям.

Машина шла по гравию, мелкие часто камни били в арки. Звук получался довольно настойчивый, как проверка железа на прочность. Ксюша перестала вертеть головой, выпрямилась, но в ней сидело напряжение. Соня держала руки на коленях, пальцы то сжимались, то распрямлялись, а возле её двери на стекле тянулась тонкая полоска инея.

Катя молчала. Это молчание Чеширу нравилось меньше всего. У людей обычно есть слова. У неё вместо слов была сила. Она собиралась внутри, как вода в трубе, когда где-то наверху закрыли вентиль. Возле Кати иногда щёлкало, короткие молнии прыгали по ткани и по коже. Чешир ловил себя на мысли, что он кот. Молнии коту ни к чему. И вообще кошки в такие поездки сами не записываются.

Он сидел на торпеде, как сидят те, кто считает себя начальником. Хвост собран, усы вперёд, взгляд туда, где заканчивается дорога. Чешир давно понял простую вещь. Если люди не понимают, что делать, они начинают спорить. Если рядом есть кот, который смотрит так, будто всё понимает, люди спорят меньше. Кот потом страдает молча и с достоинством.

Дорога упёрлась в просеку. Там стоял забор. Он не был деревенским ограждением от любопытных соседей, а громоздкой конструкцией, сделанной явно для одной задачи. По ту сторону должно оставаться то, что скрывают всерьёз, так, чтобы у случайного проезжающего даже мысль не успела родиться.

Слева и справа висели большие прожектора. Их свет ярко резал темноту полосами. В этих полосах стояли люди.

Шесть человек. Автоматы на ремнях, форма одинаковая, лица такие, будто им по утрам выдают на завтрак патроны. Один отличался. Держался отдельно, шаг шире, движения экономнее, взгляд глубже. Он не ловил общий ритм, а задавал его. Значит главный.

Мы подъехали к воротам. Женя остановил машину заранее, так, чтобы нос ласточки не залез в прожектор, не напрашиваясь под прицел. Опустил стекло, выпрямился. По нему было видно, он умеет разговаривать с охраной и умеет держать себя в таких случаях.