Я хотел вздохнуть глубже, но не сделал этого сразу. Не хотел их будить. Поймал себя на странной вещи. Любви к людям у меня стало меньше, это факт. Я давно это ощущаю. Но своих… своих я держу близко к себе до конца. Свой человек — это свой человек. Это семья. А семьи у меня здесь, по сути, и не было, пока они не появились.
Мысль пошла дальше.
Наследство.
Завещание отца.
То, которое я всё время откладывал в голове на потом, потому что всегда находилась причина не заниматься этим. Потому что как только вспомню — полезет запах больницы, проломленная голова и грязная история, которую в этом городе еще долго пересказывали друг другу.
Десять лет назад я пришёл в себя в больнице с проломленным затылком. По слухам отец этого парня нажрался до беспамятства, ударил сына чем-то тяжёлым по голове и полез в петлю. Потом всё списали на долги, на позор, на «самоубийство». Так принято делать, чтобы никого искать не надо было.
Сам решил, сам залез в петлю. Что тут думать.
И вот теперь это «самоубийство» плохо клеилось к фактам на бумаге, которую мне выдали в Канцелярии. Дом. Деньги. Ячейка. Причём подано так, будто невзначай, как мелочь.
Дом в Подольском округе. Почти Москва. Счёт на полтора миллиона. И ячейка, о которой сказали вскользь, но именно такие «вскользь» потом и ломают жизни клиентов и их семей.
Тогда деньги я получить не мог, счёт был заморожен, пока не подтвердят статус. Но даже сам факт, что оно есть, уже менял расклад.
И вот здесь у меня снова встал вопрос, который я пытался обходить кругами. От чего умер мой отец на самом деле. Почему всё так удобно легло на «петлю» и «долги». Почему никто не копал. И почему мне самому было проще верить слухам, чем заниматься этим самому. Что-то тут не так, я это чувствовал. Проблема в том, что я не знал, что по настоящему произошло, возможно предыдущий хозяин этого тела знал больше, чем сообщил расследованию, все таки классическое дело все же было заведено.
Арена, игры, похитители — это я буду разбирать позже. Когда у меня появятся связи и вес. Когда я смогу задавать вопросы людям, которые привыкли не отвечать простым смертным. Но наследство… наследство лежит рядом, как дверца, которую можно открыть уже сейчас. Дом стоит. Земля стоит. Бумаги лежат. Ячейка ждёт.
Если тот, кто выбрал меня для этой бойни, выбирал не просто тело, а человека с чужими активами и чужими секретами, то дом в Подольском округе может оказаться не «бонусом», а причиной. Место, где что-то спрятано. Или место, которое кому-то мешает.
Я осторожно сжал пальцы в бинте. Кожа не взорвалась болью. Пульс был ровный. Это ощущение спокойствия в руках было почти обидным, будто мне вернули инструмент, но забрали понимание своей участи и дальнейшего будущего.
Надо ехать.
Не сегодня, если честно. Сегодня мне надо выжить в быту и не сорваться обратно в тот режим, где человек передо мной становится помехой и его судьба решается одним движением. Но в ближайшее время — ехать.
Дом в Подольском округе. Посмотреть. Понять, что там. Если это просто недвижимость и ничего больше, я продам. Мне не нужна лишняя нитка, за которую можно тянуть. Но если там спрятан ответ, я не имею права снова отложить это. Нарыв пора вскрыть.
Рядом кто-то шевельнулся во сне. Тёплая ладонь соскользнула по моему боку и снова нашла место, будто я якорь. Я замер и не пошевелился.
Я чуть пошевелился, и над ухом сразу раздалось сонное бурчание Кати.
— Давай ещё минуточку полежим…
Ксюша ответила не открывая глаз, голос у неё был тёплый и наглый одновременно, как будто она говорит с человеком, который и принадлежит ей полностью, как её расческа в косметичке.
— Да, Ром. Не дёргайся, ты больной и тебе отдыхать надо. Ты же сегодня работать не будешь. Не будешь же?
Я лежал и слушал их лепетание. Тяжесть двух тел на мне была странной, не привычной и неожиданной. Солнце билось в щель между шторами, и от этого света комната казалась слишком нормальной. Нормальность раздражала. Внутри кусками памяти все равно прорывалась клетка и звук выстрелов, стеклянные глаза, в которых секунду назад была жизнь, а сейчас они просто орган.
Монстр прошлых лет, которого я вырастил в себе годами службы и годами «органов», поднимался быстрее, чем успевал включиться мозг. Привычка вставать, включаться, идти, делать. Привычка жить так, будто на отдых тебе никто не выдавал разрешения.
Я начал подниматься.
— Кто сказал, что я не буду работать, — пробормотал я, и голос прозвучал жёстче, чем хотел. — Будем. И будем даже очень.
И ровно в тот момент, когда я сел и приподнял одеяло, я понял, что сделал это зря.
Они спали почти в чём мать родила. То есть формально в одежде, но в такой, от которой в голове остаётся только одно слово — «совсем». Мои футболки на них сидели по-разному. На Кате ткань натянулась на груди и чуть задралась на бедре. На Ксюше футболка сползла с плеча, открыв ключицу и полоску кожи, которая сразу притянула взгляд, как магнит. А снизу — одни трусики. И всё. Ну, хотя бы это.
Я даже не сразу понял, почему это так ударило. Потом дошло. Я поднял одеяло, холодный воздух залетел внутрь, и у обеих соски тут же стали торчком, отчётливо, нагло, прямо через ткань. Не потому что они специально решил так, а потому что тело так работает. Но моему телу в этот момент было плевать на их физиологию. В ушах шумела своя собственная, и не только там.
Ниже живота всё предательски отреагировало. Резко, тупо, как по кнопке, как фен, который включили в розетку и нажали старт. И я в ту же секунду понял, что вот этот «токсикоз ниже пояса» мне ещё аукнется, если я не научусь держать голову холодной. Особенно когда рядом две девушки, которые не только красивые, но ещё и явно считают меня своим и совсем не против не только спать в этой комнате.
Мне срочно нужно было исчезнуть из этой ситуации, пока я не встал тут столбом как идиот.
Я вскочил так быстро, что одеяло тихо хрюкнуло подо мной.
— Так, — сказал я слишком бодро для человека, который «не будет работать». — Завтрак на вас, а я пошёл умываться.
Катя подняла голову, уже почти проснувшаяся. Глаза у неё были мутные от сна, но голос включился сразу, как приказ командира.
— А руки? Рома! Куда ты собрался в душ. Надо сначала перевязку сделать. Ты сейчас намочишь — и будет весело, не только тебе, но и нам потом с этим разбираться. За тобой прям контроль нужен!
Я сделал вид, что самое главное в этой фразе — «перевязка», а не то, что мне надо срочно спрятать то, что происходит ниже живота.
— А вот тут, кстати, интересный факт, — сказал я и потянул за край бинта на одной руке. — У меня руки не болят.
Катя прищурилась.
— В смысле не болят.
— В прямом, — я раскрутил бинт ещё на пару витков и показал ладонь. — Смотри.
И сам завис. Потому что да. Она и вправду зажила. Ожог, который вчера гудел, как сирена, выглядел так, будто ему неделя. Царапины сошли почти полностью. Кожа была целая. Не идеальная, но живая и нормального цвета. Даже этот вывихнутый палец, который вчера ныл фоном, сейчас просто был пальцем. Без упрямой тупой боли, без «проблемы».
Ксюша села, подтянула футболку и уставилась на мою ладонь так, будто я вытащил из воздуха монету.
— Как это возможно.
— Не знаю, — сказал я честно и перевёл взгляд на Катю. — Ты у нас вроде девочка из высокого общества. Может, ты подскажешь.
Катя задумалась мгновенно. Лицо у неё стало серьёзным, взрослым.
— Ты маг, — сказала она первое, что пришло.
— Ну да. Маг.
— Тогда слушай, — Катя села поудобнее, подтянула колени, и футболка снова натянулась так, что я автоматически отметил это глазом и тут же заставил себя смотреть на руки. — У магов организм работает иначе. Чем сильнее источник и чем больше в тебе маны, тем быстрее тело чинится.
Слово «мана» резануло по ушам. Мозг сразу подкинул старый образ, компьютерные игры, полоски, бутылочки, тупую механику. Мне стало даже смешно, что я сейчас лежу на полу с двумя девушками, а в голове всплывает какая-то пиксельная дрянь.
