Я протянул руку, обхватил ладонью левую грудь — она переполняла ладонь, тяжёлая, горячая, — провёл большим пальцем по соску. Катя тихо выдохнула, прикрыла глаза.

Она потянулась к трусикам — кружевным, тёмным — и стянула их вниз. Ткань скользнула по бёдрам, зацепилась за колено, и Катя шагнула из них, освободившись полностью.

Тело, которое я видел урывками — плечо из-под ворота, линию бедра под юбкой, щиколотку над туфлей — сейчас было целиком передо мной, открытое, живое, настоящее. Кожа гладкая, с лёгким загаром на плечах и ключицах. Талия узкая, живот плоский, с тонкой полоской мышц — Катя занималась собой, или природа занялась ею, результат один. Бёдра — округлые, плавные, с женственным изгибом, за который взгляд цепляется сам. Ноги — длинные, стройные, с чёткими линиями икр и узкими щиколотками. Ягодицы — упругие, литые, с ямочками по бокам, на которых хотелось задержать ладони и не убирать. Она стояла прямо, уверенно, и в ней не было ни грамма стеснения — спокойное знание собственного тела и того, что оно делает с мужчиной, который на него смотрит.

С моим оно делало многое.

Катя опустилась передо мной на колени. Руки легли мне на бёдра — нежные, тёплые. Пальцы подцепили резинку трусов и потянули вниз. Я приподнялся, помогая, и ткань скользнула по ногам.

Она посмотрела, задержала взгляд, облизнула губы — рефлекторно, неосознанно, как делают, когда видят что-то, от чего рот наполняется слюной. Мне стало жарко. По спине пробежала волна мурашек.

Катя наклонилась. Я почувствовал её дыхание — горячее, влажное — на внутренней стороне бедра. Её губы коснулись кожи, прошлись вверх — неторопливо, прокладывая дорожку поцелуями, и каждый отдавался внизу живота пульсирующим толчком. Она взяла меня в ладонь — уверенно, обхватив пальцами, — и провела губами по всей длине. Я вцепился пальцами в простыню.

— Кать, — выдохнул я.

Она подняла глаза — снизу вверх, и в этом взгляде было всё: вызов, нежность, удовольствие от того, что делает, и от того, как я реагирую. Губы обхватили меня, язык прошёлся, и в голове стало пусто. Белый шум. Никакого профайлинга, никаких ключей и банковских ячеек. Только рот, тепло, влага, ритм.

Она делала это умело — с паузами, меняя давление, глубину, скорость. Одной рукой придерживала у основания, другой гладила по бедру, по животу, и от этих двойных ощущений я терял контроль быстрее, чем хотел.

— Стой, — сказал я. Голос хриплый, чужой. — Иначе всё закончится раньше, чем нужно.

Катя выпрямилась, вытерла губы тыльной стороной ладони и усмехнулась — довольная, горделивая.

— Ладно. Тогда твоя очередь.

Я положил ладони ей на талию, притянул к себе, развернул и уложил на кровать. Она легла на спину, раскинула руки, и волосы рассыпались по подушке огненным веером. В свете ночника её тело казалось золотистым — тени ложились в ложбинки, свет обрисовывал выпуклости, и я смотрел секунду, две, три, складывая в ту часть памяти, где хранятся вещи, к которым возвращаешься.

Я лёг рядом, на бок, опёрся на локоть. Свободной рукой провёл по её животу — неспешно, кожа к коже, — вниз, по бёдрам, по внутренней стороне. Там кожа была нежнее, тоньше, и Катя вздрогнула, когда я коснулся, разводя колени чуть шире.

— Щекотно? — спросил я.

— Нет. — Она не закончила, потому что я коснулся её между ног, и слова застряли у неё в горле.

Влажно. Горячо. Я провёл пальцами вверх, нашёл то, что искал, и надавил — легко, круговым движением. Катя выгнулась, зажмурилась, губы разомкнулись. Дыхание участилось.

Я наклонился и поцеловал её грудь. Обхватил губами сосок — твёрдый, горячий, — провёл языком по ареоле, обвёл, легко прикусил. Катя вздохнула, положила руку мне на затылок, пальцы впились в волосы. Я целовал одну грудь, другой рукой мял вторую — полную, тяжёлую, переполнявшую ладонь, — и Катя начала двигаться подо мной, бёдрами, непроизвольно, подаваясь навстречу руке, которая ещё не дошла до нужного места.

Я опустился ниже. Поцелуи по животу, по пупку, по полоске кожи под ним. Катя напряглась — я почувствовал, как мышцы пресса сократились под губами, — и раздвинула ноги шире. Я лёг между ними, устроился, положил ладони ей на бёдра, раскрывая, и коснулся губами.

Она вздрогнула. Всем телом — от плеч до кончиков пальцев. Я нашёл языком ту точку, которую минуту назад нащупал пальцами, и начал — кругами, ритмично, прислушиваясь к её дыханию, к движениям бёдер, к тому, как она сжимает простыню кулаками и тихо стонет на выдохе, едва слышно, пытаясь удержать звук внутри и не справляясь.

Я продолжал. Язык работал настойчиво, мерно. Катя подавалась навстречу, её бёдра сжимали мне голову — осторожно, потом крепче, потом почти до боли. Я добавил палец — плавно, нашёл нужную точку внутри и надавил. Катя выгнулась, охнула, её рука метнулась к моей голове, вцепилась в волосы, прижимая ближе. Второй палец, ритм языка ускорился, и через минуту — или тридцать секунд, я потерял счёт — она кончила. Бёдра сомкнулись, тело выгнулось дугой, и звук, который она издала, застрял где-то между стоном и всхлипом. Замерла. Тяжело дыша.

Я поднялся к ней, лёг рядом. Лицо раскрасневшееся, на лбу капельки пота, глаза полузакрыты, расфокусированные. Она повернула голову, посмотрела на меня и выдохнула:

— Откуда ты это умеешь?

Прошлая жизнь. Тридцать лет опыта в другом теле. Объяснять — долго и бессмысленно.

— Практика, — сказал я.

Она рассмеялась. Тихо, хрипло, сыто.

— Теперь я хочу тебя внутри, — сказала она.

Я лёг на неё сверху, устроился между разведённых ног. Она обняла меня руками, притянула ближе, и я почувствовал, как её грудь — полная, горячая — прижалась к моей, как наши животы соприкоснулись, как её дыхание смешалось с моим. Я направил себя рукой и вошёл — осторожно, давая ей время.

Катя зажмурилась. Губы сомкнулись плотно. Я остановился на полпути.

— Больно?

— Нет. Не двигайся секунду.

Я замер. Она дышала глубоко, ровно, приспосабливаясь. Потом кивнула, и я продолжил — вошёл до конца, и мы оба тихо застонали.

Тесно. Горячо. Я начал двигаться — размеренно, вытягиваясь почти полностью и снова входя глубоко. Катя подстроилась под ритм, и через несколько движений мы нашли общий темп — тот, который не нужно обсуждать, который тело находит само.

Её руки скользили по моей спине, царапали лопатки, сжимали ягодицы, подталкивая глубже. Ноги обхватили мои бёдра, лодыжки сцепились за спиной. Она стонала тихо, на выдохе, и каждый стон разжигал во мне что-то горячее, первобытное.

Я ускорился. Кровать заскрипела — пружины охнули, рама стукнулась о стену. Ещё раз. И ещё. Где-то на кухне Чешир фыркнул — недовольно, демонстративно, — и я мысленно послал его очень далеко.

Катя запрокинула голову, оголив шею. Я поцеловал её там, под подбородком, и почувствовал под губами пульс — быстрый, дробный, в такт моим толчкам. Она сжалась вокруг меня — ритмично, конвульсивно, — и я понял, что она близко.

— Рома, я… — начала она, и не договорила.

Волна накрыла её. Она кончила тихо — зажмурилась, сжала губы, и всё тело вздрогнуло мелкой дрожью, которая прошла от плеч до ног. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это ощущение вышибло из меня последние остатки контроля. Я вошёл до упора и кончил — глухо, протяжно, уткнувшись лицом ей в шею.

Катя обняла меня крепче. Прижалась лбом к моему плечу, и я услышал её тихий смех — довольный, усталый, живой.

Мы лежали, не двигаясь, выравнивая дыхание. Потом я осторожно вышел из неё, перекатился на бок. Она повернулась ко мне лицом — волосы растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, губы припухли от поцелуев, глаза сонные, довольные.

Она провела пальцем по моей груди — лениво, рисуя невидимые узоры.

— И это только первый раз, — сказала она.

— Намёк понял.

Мы лежали минут десять, может пятнадцать. Дышали. За окном гудел город, на кухне демонстративно лакал воду Чешир — каждый глоток звучал как упрёк, — и молчание между нами было из тех, которые не нужно заполнять словами.