— О, — сказал Марченко, загораживая проход. — Игоревна. Одна. Без конвоя.

Двое других встали по бокам. Коридор узкий — обойти некуда. Сзади — стена.

Соня остановилась. Сжала ремень сумки.

— Пропустите, пожалуйста, — сказала она. Голос ровный. Она уже тогда умела держать голос.

— Пожалуйста, — передразнил второй, светловолосый, с перстнем на мизинце. — Вежливая. Мне нравится. Тебе нравится, Марч?

— Нравится, — сказал Марченко. Сделал шаг ближе. Соня отступила — и упёрлась спиной в стену. Холодный кирпич через ткань форменной куртки. — Слушай, Игоревна. У нас тут вопрос. Говорят, ты пишешь доклады для канцелярского кружка. Про этику аристократии. Про то, что все должны быть равны. — Он наклонился, и она почувствовала запах его одеколона — тяжёлый, дорогой, душный. — Ты действительно так думаешь? Что ты — и мы — равны?

— В стенах академии — да, — сказала Соня. Голос дрогнул. Она это услышала и разозлилась на себя.

— В стенах академии, — повторил Марченко. И улыбнулся.

Третий — молчаливый, с бритой головой — положил руку на стену рядом с её лицом. Близко. Слишком близко. Соня почувствовала, как сердце ускорилось — не от страха, от злости, от бессилия, от понимания, что трое на одну — это математика, с которой её доклады про этику ничего не могут сделать.

— Отпусти её.

Голос прозвучал из-за поворота — спокойный, негромкий, с ленивой интонацией человека, который не торопится и знает, что торопиться незачем. Соня повернула голову.

Крайонов. Роман Крайонов. Четвёртый курс, боевой факультет. Он стоял в проёме коридора, прислонившись плечом к стене, руки в карманах форменных брюк. Невысокий, сухой, с лицом, на котором не было ни злости, ни напряжения — только лёгкая усмешка и прищур, от которого Марченко заметно напрягся.

— Крайнов, — сказал Марченко. В его голосе что-то изменилось. Не страх — осторожность. — Тебе какое дело? Ой, прости, Крайонов правильно, да?

— Никакого, — сказал Рома, пропустив шутку про фамилию. Оттолкнулся от стены, вынул руки из карманов. — Мне вообще плевать, с кем ты разговариваешь и зачем. Но правила академии ты знаешь.

— Какие правила?

— Те, в которых написано, что здесь все равны. — Рома сделал шаг ближе. — И единственное, что может поставить одного курсанта выше другого, — это табель. Успеваемость. Позиция в рейтинге. — Ещё шаг. — Напомнить, кто занимает первую строчку?

Пауза. Марченко молчал. Его спутники переглянулись.

— Я, — сказал Рома. — Если вдруг забыли. Первая позиция. Среди всех курсов. Так что хавальники позакрывали и свалили. Папины сумки.

Последние два слова он произнёс тихо, почти ласково, и от этой ласковости Марченко побагровел.

— Ты берега попутал, Крайонов.

— Может быть. — Рома улыбнулся. — Проверим?

Марченко ударил первым. Правый прямой, тяжёлый, с разворота корпуса — удар человека, который привык бить и привык попадать. Рома качнулся влево — кулак прошёл мимо виска, обдав ветром, — и ответил коротким хуком в печень. Сухой звук, выдох, и Марченко согнулся, схватившись за бок.

Светловолосый бросился сбоку. Рома шагнул ему навстречу — не назад, навстречу, — перехватил руку на замахе, крутанул, и парень влетел в стену плечом. Хрустнуло. Не кость — штукатурка. Парень сполз по стене и остался сидеть, прижимая локоть к рёбрам.

Бритый оказался быстрее. Он успел ударить — коротко, левой, в корпус. Рома принял удар на предплечье, сморщился — попал по нерву, рука онемела на секунду, — но тут же шагнул внутрь, сократив дистанцию до нуля. Бритый был выше на голову. В ближнем бою это минус. Рома ударил его лбом в переносицу — жёстко, хлёстко, с тем отвратительным звуком, от которого Соня зажмурилась. Бритый отшатнулся, из носа хлынула кровь. Рома добавил коленом в бедро — точно, расчётливо, в мышцу, — и парень упал на колено.

Марченко поднялся. Лицо красное, глаза мокрые от боли. Он стоял, держась за печень, и смотрел на Рому — и в его взгляде Соня увидела то, что видела потом много раз у других людей: понимание. Понимание того, что этот невысокий, сухой парень с усмешкой на лице умеет бить так, что после его ударов встают медленно.

— Свалили, — сказал Рома. Тихо. Спокойно. — Я не повторяю дважды.

Они свалили. Марченко ушёл первым, прихрамывая. Светловолосый — за ним, прижимая руку. Бритый — последним, вытирая кровь рукавом. Ни один не обернулся.

Рома повернулся к Соне. Лицо расслабленное, словно ничего не произошло. Костяшки на правой руке покраснели — он потёр их машинально о штанину.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да, — сказала Соня. Голос дрожал. Она ненавидела себя за это, но ничего не могла сделать. — Спасибо.

— Не за что. — Он посмотрел на неё — коротко, оценивающе, профессионально. Проверил — цела, не тронута, стоит на ногах. Кивнул. — Если ещё раз полезут — скажи. Я на четвёртом этаже, комната триста двенадцать.

И ушёл. Руки обратно в карманы, походка — лёгкая, свободная, словно он шёл с прогулки, а не с драки. За поворотом его шаги стихли, и Соня осталась одна в коридоре, с колотящимся сердцем, с дрожащими руками, с конспектами, рассыпавшимися по полу, и с ощущением, которое она тогда не смогла назвать, но которое с годами оформилось в одно короткое слово.

Больше они не полезли. Ни разу. Соня ходила по тому коридору каждый день, совсем не специально, — и каждый день он был пуст.

А потом — выпуск. Линейка. Солнце, речи, награды. Рома стоял в первом ряду — отличник, первый в рейтинге, лучший выпускник года. Вокруг него толпились однокурсники, поздравляли, хлопали по плечам. Он улыбался — легко, ровно, с тем прищуром, который она уже тогда выучила наизусть.

Соня подошла, когда толпа рассосалась. Подошла, потому что знала: если не сейчас — то никогда.

— Можно с вами сфотографироваться? — спросила она. Голос — вежливый. Ровный. Как положено.

Он посмотрел на неё. Секунду — может, две. Она ждала, что он скажет «а ты кто?» или «мы знакомы?». Он сказал:

— Конечно.

Обнял за плечо — легко, дружески, как обнимают десятки людей в день выпуска. Кто-то щёлкнул камерой. Рома убрал руку, кивнул ей — вежливо, отстранённо — и ушёл к друзьям.

Он не запомнил. Соня это знала. Для него это была одна фотография из ста. Для неё — единственная.

Соня закрыла глаза. Фотография лежала на коленях, тёплая от пальцев. За дверью мама звенела тарелками, за стеной тихо бубнил телевизор — папа вернулся, переключал каналы.

Телефон снова завибрировал. Кирилл: «Ну что, подумала?))»

Соня посмотрела на сообщение. Потом — на фотографию. Потом — в потолок.

Ответила: «Извини, Кирилл. Я занята.»

И отложила телефон. И фотографию. И закуталась в одеяло, свернувшись калачиком, как в детстве, — коленки к подбородку, руки обхватили ноги, лицо в подушку.

Девятнадцать лет. Сотрудник Канцелярии. Взрослая, серьёзная, с допуском и печатью. И при этом — девчонка, которая лежит в темноте и думает о парне, для которого она — строчка в рабочем деле.

За окном стемнело. Серпухов засыпал. Где-то в городе, в ресторане «Каменный мост», Рома Крайонов ужинал с Катей Кац, и Соня знала, чем этот ужин закончится. Знала — и ничего не могла сделать. Потому что она — Соня Игоревна, представитель Канцелярии, и её место — в документах, в отчётах, в вежливых формулировках. Рядом, но на расстоянии. Всегда на расстоянии.

Она закрыла глаза. Утром будет работа. Утром она наденет форму, соберёт волосы, возьмёт папку и поедет в офис, где будет сидеть напротив Ромы и делать вид, что всё в порядке. Как обычно. Как положено.

Мама заглянула ещё раз. Тихо, не открывая дверь до конца — щель, полоска света из коридора.

— Спишь?

Соня не ответила. Притворилась.

Дверь закрылась. Свет погас. Фотография лежала на прикроватном столике, глянцем вверх, и в темноте Соня видела только белый прямоугольник — маленький, яркий, единственный.

Женя высадил нас у подъезда. Я открыл дверь, пропустил Катю вперёд. Лестница, этаж, ключ в замке. Квартира встретила темнотой и тихим ворчанием из угла — Чешир все еще сидел на комоде, и по его позе было ясно, что он ждал, он недоволен, почему так долго, и он всё запомнит.