Официант ушёл. Катя вернулась ко мне взглядом и ждала. Терпеливо. Молча. Давая мне время развалить последнюю баррикаду самому.

— Я согласен. Потому что ты мне действительно нравишься. И потому что я устал притворяться.

Она ничего не ответила. Улыбнулась, взяла бокал, который ей только что наполнили — официант принёс вино раньше горячего — и отпила. Улыбка у неё была из тех, которые женщины прячут за краем бокала, когда услышали ровно то, что хотели услышать.

Через три столика Ксюша засмеялась. Громко, звонко, с запрокинутой головой — так смеются, когда хотят, чтобы смех услышали. Я покосился. Демид что-то ей говорил, наклонившись через стол, и по его лицу я не мог понять, шутил ли он по-настоящему или играл роль. С Демидом вечно одно и то же. Ксюша смеялась снова, и каждый раз её взгляд на долю секунды скользил в нашу сторону, проверяя — смотрю ли я. Я смотрел. И она это видела. И смеялась ещё громче.

Катя не поворачивала головы. Ни разу. Сидела прямо, ровно, с бокалом в руке и с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул. Она знала, что Ксюша работает на публику. Она знала, что публика — это я. И она решила не участвовать в этом спектакле. Мне это понравилось больше, чем я готов был признать.

Принесли еду. Стейк оказался хорош — сочный, с прожаркой ровно такой, какую я люблю, с хрустящей корочкой и запахом, от которого рот наполнился слюной ещё до первого куска. Ягнёнок у Кати выглядел не хуже. Мы ели, разговаривали, и разговор, освободившись от главного вопроса, потёк легко — про её учёбу, про мой бизнес, про Женю и его вечную привычку решать чужие проблемы раньше своих. Катя рассказывала что-то про подругу, которая вышла замуж за аристократа из Тулы и теперь жалуется, что муж круглосуточно торчит в своей оружейной комнате. Я смеялся по-настоящему, негромко, и замечал, как ей нравится, когда я смеюсь.

Вино делало своё дело. Бутылка на двоих, растянутая на полтора часа — это не про опьянение, это про то, что исчезает натянутость, гаснет внутренний контролёр, который обычно стоит между мыслью и словом. Катя стала свободнее в жестах, я откровеннее в интонациях. Мы обходили стороной всё тяжёлое — наследство, Демида, завтрашний дом. Двое за столиком, при свечах, с красным вином и остатками ужина. Иногда этого хватает.

Ксюша за соседним столиком продолжала свой спектакль. Смех, жесты, прикосновения к руке Демида, откидывание волос. Классический набор, который я видел тысячу раз в прошлой жизни, на корпоративах, в ресторанах, на чужих свиданиях, за которыми наблюдал по долгу службы. Демид играл свою роль безупречно — внимательный кавалер, обходительный, с идеальной улыбкой. Но каждый раз, когда Ксюша отворачивалась, его глаза становились другими. Холодными. Расчётливыми. Он считал. Что именно, я не знал. Но он считал.

Я перестал на них смотреть. Вернулся к Кате, к её словам, к рукам на столе, к тому, как свеча играла тенями на её шее. Вечер был хорош. Я чувствовал себя нормально — впервые за месяцы. Мужчина на свидании с женщиной, которая ему нравилась. И ни одна часть этого предложения не требовала сноски с пояснением.

Мы вышли из ресторана в одиннадцатом часу. Воздух после тёплого зала ударил по лицу — свежий, ночной, с запахом мокрого асфальта. Катя поёжилась, и я набросил ей на плечи свой пиджак — жест, который тело выполнило раньше, чем голова успела подумать. Она прижалась ближе, и я почувствовал её тепло через ткань рубашки — лёгкое, живое, настойчивое.

Женя подъехал через пять минут. В машине Катя села рядом со мной на заднем сиденье, и её рука легла на мою — естественно, уверенно, словно так и должно быть. Женя посмотрел в зеркало заднего вида, встретил мой взгляд и отвернулся. Промолчал. Хороший друг — тот, который умеет молчать в правильные моменты.

— Ко мне? — спросил я. Тихо, глядя на Катю.

— К тебе.

Фотография лежала на коленях — маленькая, глянцевая, с загнутым уголком, который она сто раз разглаживала и который сто раз загибался обратно. На снимке двое: девушка в серой форме академии и парень, который обнимал её за плечо. Левая рука на её плече, правая — вдоль тела, свободная, расслабленная. Он смотрел в камеру с лёгкой усмешкой — той, которую Соня потом видела тысячу раз и каждый раз узнавала, как собственное отражение. Она на снимке улыбалась. По-настоящему, широко, с блеском в глазах, с румянцем на щеках. Девятнадцатилетняя девочка, которая стояла рядом со своим героем и была счастлива.

Он этого снимка даже не помнил. Она была уверена. Линейка, выпуск, толпа курсантов, десятки фотографий с десятками людей — для него это была минута, которая растворилась среди сотен таких же. Для неё — якорь, к которому она возвращалась каждый раз, когда становилось трудно. Или грустно. Или когда очередной вечер заканчивался тем, что она сидела одна в своей комнате с закрытой дверью и слушала, как за стеной мама гремит посудой.

Соня провела пальцем по его лицу на снимке. Палец был тёплый, глянец — холодный.

Сегодня Рома пошёл на свидание с Катей. Она знала — Женя обмолвился утром, мимоходом, между двумя фразами о маршруте, и даже не заметил, как у Сони дрогнули пальцы на папке с документами. Она кивнула, сказала «понятно», и вернулась к работе. Вежливо. Ровно. Как положено сотруднику Канцелярии, прикреплённому к делу барона Крайнова. Профессионально.

Внутри — другое. Внутри — тяжесть, которая легла на грудь ещё утром и до сих пор не отпустила. Она знала, что будет дальше. Катя — красивая, уверенная, с деньгами, со связями, с отцом, который для Серпухова значит больше, чем половина канцелярских чиновников вместе взятых. Катя из тех, кто берёт то, что хочет, и не извиняется. Соня видела, как она смотрит на Рому — прямо, открыто, с тем спокойным правом на человека, которое даёт либо любовь, либо статус. У Кати было и то, и другое. У Сони — фотография с загнутым уголком и воспоминание, которому четыре года.

Телефон на покрывале завибрировал. Соня посмотрела — сообщение от Кирилла. «Привет, как день? Может, в пятницу сходим куда-нибудь?»

Кирилл. Аналитик из соседнего отдела. Приятный, вежливый, с широкой улыбкой и привычкой дарить ей кофе по утрам. Ухаживал второй месяц — настойчиво, аккуратно, с той терпеливостью, которая бывает у мужчин, привыкших к отказам. Соня ему не отвечала. Иногда — «спасибо за кофе». Иногда — «посмотрим». Ни разу — «да».

Она отложила телефон экраном вниз. Не сейчас.

За дверью раздались шаги — мягкие, шаркающие, мамины.

— Сонечка? Иди покушай. Папа через пять минут придёт.

— Мам, я не голодная.

Пауза. Мама стояла за дверью — Соня слышала её дыхание, ровное, терпеливое. Потом:

— Сонь. Иди поешь. Ты сегодня какая-то не такая. Что на работе случилось?

— Ничего не случилось, мам. Просто устала.

Ещё одна пауза. Длиннее. Мама хотела спросить ещё — Соня чувствовала это через дверь, через стену, через годы совместной жизни, в которых каждая интонация была прочитана и каталогизирована. Но мама не спросила. Ушла. Шаги удалились по коридору, и через минуту на кухне снова зазвенела посуда.

Соня посмотрела на фотографию.

Четыре года назад. Академия. Третий курс.

Она шла по боковому коридору корпуса «Б» — узкому, плохо освещённому, с трубами под потолком и запахом сырой штукатурки. Короткий путь к библиотеке, который она использовала, чтобы не ходить через главный холл, где всегда толпились старшекурсники. Папка с конспектами под мышкой, сумка через плечо, форма — застёгнута на все пуговицы, юбка ниже колена, ботинки уставные. Соня Игоревна, второй курс, отделение аристократического права, средний балл четыре и восемь.

Они ждали за поворотом.

Трое. Все старше, все выше, все — с фамильными нашивками на рукавах, которые в академии значили ровно то, что значили: «мой отец — граф», «мой отец — князь», «мой отец купит эту академию и закроет её к чёртовой матери, если ему захочется». Она знала их в лицо, но по именам — только одного. Марченко. Виконт Марченко, третий курс, боевой факультет. Широкоплечий, с тяжёлой челюстью и глазами, в которых постоянно горело что-то неприятное — то ли скука, то ли голод.