На другом конце провода повисло молчание. Затем робкое: «Но рейтинги...»

— Рейтинги будут, когда зритель почувствует подлинность, — вступила Ами, её голос был спокоен, но не менее твёрд. — Вставьте, пожалуйста, на третьей минуте фрагмент из судового журнала купеческого судна «Тиё», 1705 год. Я вышлю сканы и перевод. Там есть запись о шторме, в котором, вероятно, и погиб «Синсё-мару». Это привяжет красивую картинку к реальной человеческой трагедии.

Они работали в тандеме, как под водой: Кейджи чувствовал общую картину, атмосферу, Ами обеспечивала безупречную историческую точность. Они вырезали пафосные закадровые тексты, требовали более длинных, неторопливых планов, заставляли операторов увеличивать детали — не только на золото, но и на тот самый соломенный башмак, на обросшую ракушками рукоять катаны.

Именно тогда появился он — обаятельный, седовласый ведущий с голосом, поставленным для шепчущих доверительных интонаций. На первой же совместной вычитке сценария он, щёлкая языком, выдвинул свою «гениальную» идею.

— Коллеги, мне кажется, нам не хватает здесь мощной, объединяющей идеи! — воскликнул он, и Кейджи почувствовал, как у него сжались кулаки под столом. — Вот смотрите: Танака... Накамура... Фамилии-то какие! Чисто крестьянские! «Середина рисового поля», «середина деревни». А корабль-то самурайский! Сокровища сёгуната! Вы видите? Это же поэзия! Потомки крестьян, простые люди новой Японии, возвращают миру то, что не смогли донести до сёгуна гордые самураи! Это же прекрасная метафора!

Повисла напряжённая, неловкая тишина. Кейджи увидел, как побелели костяшки на сжатых пальцах Ами. Это было чудовищное упрощение, подмена высокой трагедии и научного открытия дешёвым популистским пафосом.

Кейджи сделал глубокий вдох, собираясь разнести эту идею в пух и прах, но Ами его опередила.

— Это... очень яркий образ, Масару-сан, — сказала она, и только Кейджи уловил в её голосе ледяную сталь. — Но давайте не будем делать из истории идеологический памфлет. Мы — учёные, а не пропагандисты. Мы отдаём дань памяти всем, кто погиб на том корабле — и самураям, и простым матросам, и гончарам, чьи изделия везли в трюме. Наша метафора — это беспристрастность глубины. Она скрывала эту тайну триста лет и теперь открывает её всем нам без различия сословий.

Её слова повисли в воздухе, вежливые и не оставляющие пространства для споров. Продюсер быстро поддержал её: «Да, конечно, Ами-сан абсолютно права! Сохраняем нейтральный, научный тон!»

Ведущий сдулся, но ненадолго.

Монтаж продолжился. Они спорили о каждой секунде, о каждом переходе. Кейджи настаивал на том, чтобы оставить в финале тот самый кадр — тёмный провал трюма и два загадочных отблеска, похожих на глаза. Продюсеры боялись, что это выглядит как ненужная мистификация.

— Это не мистификация, — твёрдо заявил Кейджи. — Это напоминание. Что бездна всегда оставляет какую-то свою тайну. Мы приоткрыли завесу, но не сорвали её. Пусть зритель уйдёт с чувством, что загадка не исчезла, а стала ещё глубже.

В конце концов, они победили. Фильм рождался таким, каким видели его они: не сенсацией, а элегией. Не криком, а тихим, пронзительным шёпотом из глубины веков и морских пучин.

Когда пришёл финальный вариант, они вчетвером смотрели его на большом экране в кают-компании. Без комментариев. И когда в тишине, под призрачные, печальные звуки синтезатора, на экране возникли очертания «Синсё-мару», Рин негромко, по-детски, вздохнула. А Рэн прошептал:

— Похоже на похороны... Смотришь и понимаешь, что всё тлен.

Кейджи посмотрел на Ами. В её глазах стояли слёзы. Не от восторга, а от катарсиса. Они смогли донести. Смогли передать то чувство благоговейного ужаса и печали, что охватило его на дне.

Они создали не просто передачу. Они создали памятник. И теперь предстояло узнать, захочет ли весь мир его увидеть.

Вечер выхода передачи они встретили не в студии с шампанским, а на палубе «Умихару», притулившегося в знакомой, тёмной бухте у острова Авадзи. Воздух пах морем, жареными кальмарами, которые Рэн мастерски приготовил на переносном гриле, и предгрозовым напряжением. На корме, защищённый от бликов, стоял большой портативный монитор, подключённый к спутниковому интернету. Было тесно, тихо и не по-праздничному серьёзно.

Рин беззвучно переключала каналы, пока не поймала знакомую заставку NHK. Сердце Кейджи на мгновение бешено заколотилось — на экране мелькнул их логотип, «Tanaka & Tanaka», выглядевший на голубом фоне чужеродно и сюрреалистично.

— Пошло, — прошептала Ами, сжимая его руку. Её ладонь была ледяной.

Их фильм в передаче начался не с взрыва музыки, а с тихого, нарастающего гула, который они сами создали для легенды об «аппарате». На экране — дрожащий круг эхолота, превращающийся в призрачные очертания корабля. Голос ведущего, которого они так старались усмирить, звучал на удивление сдержанно и уважительно.

Они смотрели, затаив дыхание, как весь мир впервые видит их «Синсё-мару». Кадр за кадром. Крупно — на покрытую наслоениями медную монету, на вечный вздох соломенного башмака в иле. Медленно, словно нехотя, камера скользила вдоль разлома в борту, выхватывая из мрака тусклый, но неоспоримый блеск золота.

Подводные кадры чередовались с интервью с каждым участником поиска, с кадрами подводных съёмок, с кадрами играющих дельфинов, медуз, стайками рыб.

Их тишина на палубе была зеркалом той, что царила на экране. Никто не аплодировал, не комментировал. Они просто наблюдали, как частица их тайны, их боли и их победы уходит в эфир, к миллионам незнакомых глаз.

Когда последний кадр — тот самый, с таинственными «глазами» в глубине трюма — растворился в чёрном экране, и зазвучали финальные аккорды, на «Умихару» воцарилась оглушительная тишина. Её нарушил Рэн, с силой выдохнувший:

— Вроде... ничего не испортили.

А наутро они проснулись знаменитыми. Звонили телефоны. Сразу все. Сначала личный номер Кейджи, подаренный лишь избранным в NHK. Затем телефон компании. Потом — Ами. Заполошились мессенджеры, список не прочитанных входящих email рос и рос.

Триумф обрушился на них не как волна, а как цунами.

Кейджи отключил звук, подняв глаза на экран ноутбука, где Ами уже открыла сводки новостей и мировые тренды. Хештег #TanakaTanaka уже полз вверх по глобальным рейтингам.

— Вот, — тихо сказала она, разворачивая ноутбук.

The New York Times, заголовок в научном разделе: «Глубина в деталях: Как маленькая японская компания переписывает учебники по морской археологии. Новые технологические решения Tanaka & Tanaka позволяют заглянуть туда, куда не добирался ни один аппарат».

Le Monde, культура: «Поэзия бездны. NHK представляет не документальный фильм, а медитативную оду затонувшей истории, ставшую возможной благодаря смелости и инновациям команды Кейджи Танаки».

Der Standard, Австрия: «Сокровища самураев и тайна на дне моря. Японские исследователи нашли корабль эпохи Эдо и установили новый стандарт подводных съёмок».

BBC News: «How a Small Team Found a Sunken Secret and Changed Underwater Exploration Forever».

The Guardian: «Forget Treasure: The Real Gold of the 'Sinsho-maru' is the Story It Tells».

Они молча читали, пролистывая восторженные рецензии. Их имена были в каждом тексте. Их логотип — на каждом кадре.

Рин тем временем зашла на форумы. И тут картина стала объёмнее, живее и жёстче.

Reddit, r/todayilearned:

User OceanMaster: «Больше всего поражает не золото, а качество видео. Такое ощущение, что они снимали не на глубине 170м, а в аквариуме. Никаких помех, никакой мути. Интересно, на что вообще способна их техника?» User HistoryBuff88: «Меня восхищает историческая точность. То, как они связали находку с записями из судовых журналов... Это уровень академического исследования, а не телевизионной передачи. Респект». User DeepDiverDan: «Calling BS on this. No ROV on the market gets clarity like that at 170m. The currents alone would cause particulate interference. This is either a hoax or they're sitting on tech that makes everyone else look like they're using toys.»