Давление, от которого он бежал, оказалось не снаружи. Оно было внутри него. И это давление нужно было не гасить, а направить в нужное русло. Превратить из разрушительной силы — в двигатель.

Он с силой захлопнул крышку терминала, но уже не от отчаяния. Гулкая тишина салона вернулась, но теперь она была не зловещей, а... многообещающей. Он встал и вышел на палубу. Солнце палило безжалостно, океан сверкал до боли в глазах. Не было ни берега, ни другого судна.

Но теперь он смотрел на эту бескрайность не как на тюрьму, а как на полигон.

«Утренняя Заря» встретила шторм с гордым равнодушием стального левиафана. Волны, казавшиеся с палубы исполинскими, лишь с гулким стуком разбивались о мощный клиновидный форштевень, вздымая в воздух облака соленой пыли. Корабль покачивался, но его движение было уверенным, подконтрольным. Внутри салона, в кресле пилота, Кейджи почти не чувствовал качки. Только мерный, убаюкивающий гул и легкая вибрация, передававшаяся от штурвала через ладони.

Но его разум был далек от борьбы со стихией. Он был погружен в иную стихию — цифровую. Перед ним на сенсорных экранах расстилалось не море, а бескрайний океан данных. И в этом океане ему предстояло построить свой собственный, невидимый остров.

Его «дар», та самая способность, что позволяла ему чувствовать связи и находить скрытое в водных потоках, теперь была перенаправлена. Он не искал аномалии на дне. Он искал бреши в сетевых протоколах, слабые места в системах безопасности, слепые зоны в глобальном наблюдении. Его пальцы летали по клавиатуре не как у хакера-взломщика, а как у дирижера, вызывающего к жизни новую, сложную симфонию.

Он не создавал просто блог или сайт. Он строил голос.

Первым делом — сердце. Зашифрованный, самошифрующийся кластер данных, разбросанный по десяткам серверов в разных юрисдикциях, от скандинавских дата-центров, питаемых ледяной водой, до подпольных хостингов в Юго-Восточной Азии. Он не хранился в одном месте. Он проявлялся только в момент запроса, собираясь по кусочкам, как призрак, и рассыпаясь в прах сразу после передачи пакета. Поймать его было все равно что пытаться удержать в руках туман.

Затем — голосовые связки. Цепочки прокси-серверов, выстроенные не по прямой, а по сложной, постоянно меняющейся траектории, словно маршрут косяка рыб, уходящего от хищника. Спутниковые каналы связи с случайными задержками, чтобы любой попытке пеленгации сопутствовала неизбежная погрешность в сотни километров. Он не прятался. Он делал свое местоположение размытым, неопределенным, как его собственная сущность где-то посреди Тихого океана.

И наконец — имя. Оно пришло само, как нечто самоочевидное, когда он смотрел на темнеющую за иллюминатором воду.

«Голос Глубины». The Depth's Voice.

Это был не голос из прошлого, не крик утопающего, зовущего на помощь. Это был голос, идущий изнутри самой бездны. Спокойный, размеренный, неумолимый, как движение тектонических плит. Голос, который знает то, что скрыто от глаз, живущих на поверхности. Голос новой реальности, рождающейся в темноте.

Он закончил настраивать последний параметр и откинулся на спинку кресла. На экране перед ним пульсировал простой, почти аскетичный интерфейс. Темный фон, похожий на глубины океана в безлунную ночь. И одна-единственная строка для ввода текста, словно ждущая первого слова творения.

Платформа была готова. Цифровой мегафон, чей раструб был направлен в самое сердце цивилизации, был собран. Теперь ему предстояло самое сложное — найти, что сказать. Или, вернее… кому сказать это. Первое послание должно было быть не просто заявлением. Оно должно было быть разрывом шаблона, информационной бомбой, взрывная волна от которой навсегда изменит ландшафт.

Он перевел взгляд с экрана на бушующий за стеклом океан. Два хаоса — природный и цифровой — теперь были связаны воедино. И он был тем, кто стоял в точке их пересечения. Готовый говорить с миром на новом языке. Языке Глубины.

Объектив высокочувствительной камеры зафиксировал его в главном салоне «Утренней Зари». Он выбрал кадр с глубоким фоном: за большими иллюминаторами клубились свинцовые предгрозовые тучи, создавая идеальный контраст с уютом внутри. За небольшим полированным столом стояли два кресла. В одном сидел он сам — Кейджи Танака. Второе, напротив, оставалось пустым, его темная кожаная обивка поглощала свет, превращаясь в многообещающую загадку.

Кейджи сидел с идеально прямой спиной, облаченный в простую темную водолазку. Его лицо было освещено мягким, рассеянным светом от бортовых бра, выхватывающим усталую серьезность его черт. Перед ним на столе стоял стакан с водой, в котором играли блики — единственная деталь, призванная создать иллюзию доверительной беседы. Он сделал глубокий, слышный в тишине вдох и начал говорить на беглом, но нарочито четком и ясном японском, каким обращался к миллионам телезрителей.

— За последние месяцы вы стали свидетелями наших открытий, — его голос был ровным, но в нем вибрировала скрытая напряженность. — Вы видели золотой блеск «Синсё-мару». Вы видели мрачное величие «Кладбища кораблей». — Он сделал искусную паузу, позволяя весомость этих образов осесть в сознании невидимого зрителя. — Но вы не видели главного. Вы видели лишь то, что нам было дозволено вам показать. Потому что самая большая тайна была не в глубинах океана. Она была здесь, на этом самом корабле. Среди нас.

Он посмотрел прямо в объектив, и его взгляд стал пронзительным, исповедальным, полным внутренней борьбы.

— Сегодня я нарушаю обещание, данное другу, чтобы открыть вам правду. Правду о человеке, без которого ни одно из этих открытий не состоялось бы. Его имя… Алексей Петров.

И затем Кейджи начал плести легенду — увлекательную и правдоподобную. Он рассказывал о таинственном русском океанологе, который наблюдал вспышку космического реликтового излучения с борта научного судна «Колыбель». О том, как тот, обнаружил свои необычайные способности и решил скрываться от властей, испугавшись что его запрут в лабораториях и будут изучать как мышку, как он потом вышел на него, Кейджи, искавшего следы затонувших кораблей, увидев в нем родственную душу. Он живописал «уникальные способности» Алексея — невероятную устойчивость к давлению, умение дышать под водой, почти сверхъестественную связь с океаном, которую нельзя было объяснить технологиями.

— Вся слава, все внимание мира достались мне и моей команде, — голос Кейджи дрогнул, симулируя искреннюю горечь и стыд. — Но настоящим героем, тем, кто рисковал своей жизнью в тех черных, безвоздушных безднах, был он. Алексей Петров. И сегодня пришло время, чтобы мир узнал правду. — Он повернул голову и посмотрел на пустое кресло, его взгляд наполнился теплотой и уважением. — Алексей, друг… Прошу. Присоединись к нам.

Следующие двое суток прошли в мучительном, глубоко интимном процессе, скрытом от посторонних глаз. Камеры были выключены. Алексей остался наедине с самым изменчивым материалом — собственным телом. Это был не театральный грим и не игра. Это была болезненная, изнурительная работа на грани возможного, управляемая силой воли и его «даром». Он чувствовал, как под кожей с глухим хрустом смещаются хрящи и лицевые кости, как скулы становятся шире и выступающими, как линия подбородка тяжелеет, теряя японскую утонченность. Мышцы на лице и шее ныли от постоянного напряжения, будто после многочасовой тяжелой тренировки. Процесс сопровождался тупой, глубокой болью, похожей на заживающий множественный перелом. Он почти не спал, проводя долгие часы перед зеркалом в своей каюте, всматриваясь в проступающие черты незнакомца. В черты Алексея Петрова. Он не просто менял внешность — он сдирал с себя кожу Кейджи Танаки, возвращаясь к тому, кем начал становиться после «Луча», но теперь уже осознанно, окончательно и бесповоротно.

Когда камера была включена вновь, в кадр вошел уже другой человек. Его движения были чуть более угловатыми, менее отточенными. Он прошел к столу и медленно опустился в кресло, которое ранее пустовало. Лицо, обращенное к объективу, было грубее, с более резкими чертами. Кожа казалась бледной, почти прозрачной, будто долгое время не видевшей настоящего солнечного света. Но главное — глаза. Взгляд был прямым, открытым, лишенным привычной японской сдержанности; в его глубине читалась усталость от долгих лет бегства и та твердая, каменная решимость, что появляется у человека, дошедшего до предела.