Архант, в кромешной тьме глубин, инстинктивно повернул свое щупальце, словно пытаясь взглянуть на запястье. Там уже не было часов. Металл давно сгнил, стекло растворилось. Но он до сих пор помнил их вес, их тиканье, их холодок на коже. И он помнил тот маленький черный ключ, который когда-то купил в ярком, шумном, живом Токио. Ключ, который оказался единственным мостом через тысячелетия, единственным сосудом, способным вместить всю боль, всю мудрость и всю любовь умершего мира.

Я вернулся на борт «Колыбели», и Майк, увидев часы, одобрительно цокнул языком: «Ну вот, теперь ты почти человек, Петрофф». Я лишь улыбнулся, заводя свою новую механическую жизнь.

Майк, увидев часы, одобрительно цакнул языком: «Ну вот, теперь ты почти человек, Петрофф». Я лишь улыбнулся, заводя свою новую механическую жизнь. Она тикала на моем запястье теперь не только отсчет секунд, но и отсчет времени до начала.

И вот этот отсчет подошел к концу.

Команда была собрана, трюмы загружены провизией и оборудованием до последнего сантиметра. «CRADLE», некогда мирно дремавший у пирса, теперь напрягся, как скаковая лошадь перед стартом. От него исходил едва слышный гул — билось его стальное сердце, готовое к долгому пути.

Капитан на мостике отдавал последние распоряжения голосом, не терпящим возражений. Матросы на палубе, похожие на муравьев в своих оранжевых спасательных жилетах, совершали свой последний ритуал — снимали толстые, пропитанные запахом смолы и воды швартовы с кнехтов. Толстые канаты, натягиваясь и обрызгивая всех вокруг ледяной взвесью, с тяжелым плеском упали в воду и были втянуты на борт.

Раздался низкий, гортанный гудок, оповестивший гавань о нашем отправлении. И тут же зашумела вода под винтами — сначала лениво, нехотя, взбивая коричневую муть с дна, а потом все увереннее и мощнее. Пена забурлила, закрутилась белыми завитками, и пирс медленно, почти незаметно, начал отползать от нас.

Их крики были пронзительными, резкими, полными какой-то дикой тоски и свободы. Они кружили над кормой, провожая нас, и мне вдруг почудилось, что их пронзительные голоса складываются в одно слово на всем понятном языке: «Удачи! Удачи!».

Так буднично, без фанфар и аплодисментов, началось наше путешествие. Никто на набережной не махал нам платками, не кричал «счастливого пути». Только чайки да безучастные портовые краны были свидетелями нашего отплытия к краю света.

Но на душе у меня был настоящий, оглушительный праздник. Я стоял на корме, опершись о теплые от солнца перила, и смотрел, как Токио превращается в детскую игрушку — в россыпь сверкающих огней, которые кто-то небрежно рассыпал по черной воде, и чувствовал, как внутри меня взрываются фейерверки. Сбывалось. Просто, буднично и необратимо. Сбывалось всё.

Архант, в кромешной тьме глубин, на миг перестал грести щупальцами. Он снова услышал тот давний, пронзительный крик чаек. Он снова почувствовал на лице не соленую взвесь глубин, а свежий, пахнущий свободой ветер и брызги воды с винтов корабля. Он снова был тем молодым, наивным Алексеем, у которого на душе был праздник, а впереди — целая вечность.

И этот миг был сладок и горьк одновременно. Ибо он знал, что это путешествие только начинается.

Память — это не хронология, не аккуратная полка с датами. Это коллекция острых, болезненных ощущений, разбросанных во тьме небытия, как осколки стекла на бархате. Каждый — не просто картинка, а целый мир боли, запаха, тактильного ужаса или восторга. И сейчас, спустя тысячелетия, один из них, самый отточенный и ядовитый, вонзился в самое сердце Арханта — в ту его часть, что когда-то была человеческой. Ощущение холодного, скользкого пластика спутникового телефона в его тогда еще живой, теплой ладони. Пластика, который был мостом через бездну и который оказался ее дном.

Тогда, в той жизни, это был самый дорогой и самый ненавистный предмет на «Колыбели». Он висел на крючке в радиорубке, как некий технологический талисман, молчаливый укор и единственная нить, связывающая корабль, уже неделю рассекавший безмятежные ультрамариновые воды Тихого океана, с тем миром, что остался за кормой. С ней. С Катей. С прошлым, которое уплывало, как береговая линия, но не отпускало изнутри.

Той ночью, ночью перед тишиной, небо было ясным, черным и бесконечно глубоким, каким оно бывает только в середине океана, вдали от света городов. Млечный Путь раскинулся над головой ослепительной, пыльной рекой, и казалось, если прислушаться, можно услышать тихий гул ее течения. Воздух был теплым, упругим, обволакивающим, он пах озоном, свежей солью и той абсолютной, дикой свободой, которую может дать только мир, на 90% состоящий из воды. Я стоял на баке, опершись о холодные, обветренные леера, и чувствовал себя повелителем стихии, богом, дерзнувшим бросить вызов бескрайности. Внизу, в освещенной палубе, доносились обрывки смеха, звон посуды, приглушенные голоса — команда ужинала, жизнь шла своим чередом. Вся вселенная была наполнена правильными, гармоничными звуками мироздания. И лишь внутри меня звучала одна оглушительная, навязчивая, сосущая нота — нота ее молчания. Эта тишина была громче любого шторма.

Я не мог больше терпеть. Эта тоска, острая и необъяснимая, как зубная боль в сердце, прогрызала мою эйфорию, превращая величественный пейзаж в декорацию к моему одиночеству. Я спустился по крутым трапам в радиорубку, где вахтенный, сонный норвежец с лицом, изрезанным морщинами и ветром, молча кивнул мне, одним движением брови разрешая подойти к проклятому аппарату. Он все понимал. Видел таких мальчишек — романтиков, израненных любовью к тем, кто остался на твердой земле.

Процесс был мучительным и унизительным. Спутниковый звонок стоил безумных денег, связь ловила через раз, голоса превращались в роботизированный, шипящий бред, распадаясь на цифры и помехи. Но я был готов на все, продал бы душу за один четкий звук ее голоса. Я набрал номер. Тот самый, что выжегся в памяти, как татуировка на извилинах, что знал наизусть, как молитву, как заклинание, способное разрушить чары расстояния.

В трубке зашипело, захрипело, будто я звонил не через космос, а на самое дно Марианской впадины, в царство хладных духов и вечного мрака. Потом послышались прерывистые, рваные гудки. Каждый из них отдавался в виске пульсирующей болью, бил по нервам наотмашь. Я сжал трубку так, что пластик затрещал, а пальцы побелели, лишившись крови.

«Возьми трубку, возьми, прошу тебя... просто дай мне знать, что ты там есть...» — шептал я в такт этим ледяным гудкам, обращаясь уже не к аппарату, а ко вселенной, взывая к ее милосердию.

И вдруг — тишина. Гудки оборвались. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая пустота, вакуум, в котором застыла всякая надежда. Сердце замерло в предвкушении. И затем — голос. Но не её. Мужской: «Алло... Кто это?»

«Это Алексей. Позовите Катю»

«Для тебя больше нет никакой Кати. Это я, Макс. Мы теперь живём с Катей. И должен тебе признаться — она давно мне нравилась, но ты мешался. Это я хотел, чтобы ты уехал на полгода на Север водителем. Даже нашёл для тебя вакансию. Но ты сделал ещё лучше — обидел её и уехал вообще из страны. Всё — не звони нам больше. Для тебя Катя больше не доступна. Прощай.»

Фраза была такой банальной, такой бытовой и такой убийственной. Она не оставляла пространства для фантазий. Я стоял, не в силах пошевелиться, вжавшись в табурет, пока этот голос не поглотило окончательное, торжествующее шипение небытия. Связь оборвалась. Мост рухнул, так и не будучи пройденным.