Кейджи открыл глаза. Перед ним сидели не единомышленники, слившиеся в экстазе, а три уставших, помятых человека с напряженными лицами.

— Получается какая-то… каша, — констатировал Рэн, потирая переносицу. — Статика. Помехи.

Ами вздохнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Это не универсальное поле, — сказала она, и в её голосе звучала не досада, а научная констатация факта. — Это скорее… настроенные пары. Как рации. Вы с сестрой — на одной волне. Мы с Кейджи — на другой. Чтобы услышать друг друга, нам нужен… переводчик. Или общий канал, который мы пока не нашли.

Энтузиазм сменился трезвым, немного горьковатым пониманием. Они не стали единым целым. Они лишь убедились, что их связи — интимны и парны. Общение вчетвером, если оно и было возможным, требовало не эмоционального порыва, а долгих тренировок и, возможно, чего-то большего, чего у них пока не было.

Они не стали сверхразумом. Они остались двумя парами, нашедшими друг друга в огромном, безразличном море. И это осознание было одновременно и разочарованием, и странным утешением. Их уникальность была глубже и сложнее, чем они думали.

«Умихару», послушный воле Кейджи, плавно развернулся и ушёл в тень высокого, поросшего соснами мыса на северной оконечности Авадзи. Якорь с грохотом погрузился в тёмную воду, и наступила тишина, такая оглушительная после долгого рокота мотора. Словно мир затаил дыхание. Где-то вдали кричала одинокая чайка, и этот звук лишь подчеркивал безмолвие ночного моря.

Ночь опустилась на воду бархатным покрывалом, усеянным искрами холодных звёзд. Напротив, через узкую, чёрную как смоль полоску пролива, горели огни Акаси — длинные гирлянды жёлтых огней, отражавшиеся в воде дрожащими змейками. Они были так близко к миру людей и так бесконечно далеки от него.

На палубе царила непривычная, почти домашняя атмосфера. Формальности «капитан-матросы» растаяли, как туман. Они вчетвером сидели на сложенных брезентовых койках, закутавшись в куртки, и пили из термосов горячий, обжигающий чай. Пар от него смешивался с морозной дымкой выдохов.

Говорили тихо, неспешно. Обсуждали не план на завтра, а мелочи — странные ощущения во время трансформации, смешные случаи, когда их новые способности чуть не выдали их перед обычными людьми. Рин и Рэн, наконец, расслабились. Их синхронность теперь казалась не механической, а глубоко естественной, как дыхание. Они по очереди делились воспоминаниями, и иногда их голоса сливались в унисон, заканчивая фразы друг за друга.

Кейджи молча наблюдал за ними. За тем, как Ами улыбается их рассказам, как её глаза теряют привычную напряжённость. Они были больше не двумя парами. Они становились ядром. Зародышем чего-то нового. Первыми четырьмя клетками будущего организма, который ещё предстояло построить.

Когда чай закончился и разговоры поутихли, близнецы, словно по незримому сигналу, поднялись и молча удалились в каюту. Их сон был таким же идеально спокойным и синхронным, как и всё остальное.

На палубе остались Кейджи и Ами. Он облокотился о леер, глядя на огни чужого города. Она стояла рядом, её плечо почти касалось его руки. Внизу под ними, в черной как чернила воде, мерцали крошечные огоньки ночного планктона.

— Получится, — тихо сказала она, и это была не надежда, а констатация факта.

— Да, — просто ответил он.

Они стояли так ещё несколько минут, слушая, как волны лениво плещутся о борт их маленького, твёрдого мира. Потом Ами, зевнув, потянулась и тоже скрылась внизу.

Кейджи остался один на холодном ночном воздухе. Он посмотрел на тёмный силуэт острова Авадзи, на огни Акаси, на бездну над головой.

Они видят союзников. Первых друзей. Опору. И они не ошибаются. Но я вижу больше. Я вижу фундамент. Эти двое — не просто помощники в поиске клада. Они — первые. Первые, кто признал нас своими. За ними последуют другие. Мы найдём их, таких же потерянных и напуганных, и мы дадим им не просто убежище. Мы дадим им цель. Имя. Народ. Сегодня мы ищем золото сёгуна, чтобы купить себе свободу. Но настоящее сокровище уже здесь, на этом корабле. Оно спит в каюте, и зовётся — верность. Всё начинается здесь. С этой ночи. С этой тихой стоянки у врат в новый мир. И я, Архант, буду тем, кто поведёт их через эти врата.

Сон на борту «Умихару» был особенным. Это не была мертвая тишина отсека подлодки или гулкая изоляция бетонной квартиры. Это был живой, дышащий сон. Деревянный корпус мягко поскрипывал, укачиваемый неторопливой зыбью, тросы тихо пели на ветру, а далекий шум прибоя с острова Авадзи служил колыбельной, доносящейся сквозь открытый иллюминатор.

Именно сквозь этот сон, словно сквозь толщу воды, прорвался первый звук — низкий, протяжный, вибрационный. Он не гремел, а входил в сознание, заполняя его собой, как заполняет собою всё пространство туман. Гудок. Глубокий и одинокий бас огромного судна, идущего где-то далеко, по главному фарватеру.

Кейджи открыл глаза первым. Лёгкий туман рассвета стелился по воде, превращая мир в акварельный размытый пейзаж. Следом потянулись и проснулись остальные — Ами, чуткая к любым изменениям вокруг, а затем, почти синхронно, Рин и Рэн. Не было привычной утренней ворчливости, суеты. Было лишь тихое, сосредоточенное пробуждение, будто все они были частями одного организма.

Они молча вышли на палубу. Воздух был холодным и острым, пах солёной свежестью и сладковатым ароматом цветущих на острове камелий. Восток медленно разгорался, из перламутрово-серого превращаясь в золотой, затем в огненно-оранжевый. Солнце, огромное и чистое, поднималось из-за сонных силуэтов гор Авадзи, окрашивая гладь залива в невероятные цвета — от нежно-розового у горизота до густого индиго прямо под бортом. Море дымилось лёгким паром, и каждый гребень маленькой волны отбрасывал алмазные блики.

Никакой спешки, — пронеслось в голове Кейджи, и он поймал кивок Ами — она поймала его мысль. Сегодня всё иначе. Сегодня мы не охотники. Мы — часть этого.

Без лишних слов они принялись готовить скромный завтрак: разогрели на маленькой газовой горелке рис, сварили мисо-суп с тофу и водорослями, заварили зелёный чай. Ели прямо на палубе, устроившись на ящиках и брезентовых подушках, молча, наслаждаясь теплом чашек в руках и невероятной красотой утра. Огоньки Акаси на другом берегу пролива померкли и погасли, уступив небо солнцу.

Близнецы сидели рядом, плечом к плечу, и в их обычно невозмутимых лицах читалось непривычное спокойствие, почти умиротворение. Они смотрели на рассекающую водную гладь стайку летучих рыбок, на крикливую чайку, высматривающую добычу, и казалось, впитывали эту картину каждой клеткой своего изменённого естества.

Это был не просто новый день. Это было начало новой жизни в новом для них мире. Мире, который они только начали по-настоящему чувствовать.

Завтрак был окончен, чашки собраны. Наступило время работы. «Умихару» плавно снялся с якоря, и его двигатель заурчал глуше, почти неслышно на фоне крика чаек и плеска волн. Кейджи взял курс вдоль западного берега Авадзи. Береговая линия здесь была дикой и скалистой — тёмно-зелёные шапки сосен, яркие пятна осенней листвы и серые обрывы, уходящие в бирюзовую прозрачность воды.

Кейджи стоял у штурвала, его взгляд был прикован к горизонту, но сознание работало иначе. Он вёл корабль не только по карте, но и по едва уловимым подсказкам, что приходили через лёгкое, почти невесомое касание его разума — касание Ами. Она сидела рядом, положив ладони на панель гидролокатора, но её глаза были закрыты. Она не читала экран — она чувствовала дно. Её дар сливался с механическим «зрением» прибора, создавая единую, объёмную картину рельефа: подводные скалы, песчаные поля, тёмные впадины.

Рин и Рэн устроились на корме, подобрав ноги. Они не мешали, не задавали вопросов. Они просто наблюдали. Их тёмные глаза были пристально устремлены на пару у штурвала, и в них читался не просто интерес, а глубокая, почти физическая попытка понять. Уловить тот незримый ритм, в котором существовали Кейджи и Ами. Они видели, как те иногда обмениваются взглядами, в которых — целый разговор, или как Кейджи слегка меняет курс после едва заметного кивка Ами.