Она протянула руку и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. Ее пальцы, с теми самыми уплотнившимися, прочными ногтями, были прохладными на ощупь, но в них чувствовалась скрытая сила.

Он поднял на нее глаза, и в его взгляде читалась вся его боль, все смятение.

— Мне некуда возвращаться, — выдохнул он. — Но и остаться здесь… я не могу. У меня нет на это права.

— Ты не остаешься здесь, — поправила она его, и в ее голосе впервые прозвучала твердость. — Ты остаешься с собой. Со мной. С нами.

Она обвела рукой темный двор, но он понял, что она имеет в виду не его. Она имела в виду залив. Океан. То пространство, где не действуют визы, границы и родительские планы.

— Они хотят для меня твердой почвы под ногами, — продолжала она, и в ее улыбке появилась легкая, печальная ирония. — Но мы с тобой узнали, что настоящая сила — в текучести. В умении принимать любую форму. Быть водой, а не камнем.

Она сжала его пальцы.

— Я не ищу «хорошего японского мужа». Я искала того, кто услышит тот же зов, что и я. И я нашла. Я не отпущу тебя обратно в тот мир, чтобы ты там засох. И ты не отпустишь меня.

Ее слова не были страстной мольбой или требованиянием. Они были простым, неоспоримым фактом, таким же очевидным, как прилив и отлив. Она не спрашивала его мнения. Она констатировала их общую реальность.

И лед в его груди начал таять. Не потому, что исчезли проблемы, а потому, что они вдруг обесценились. Виза, сроки, долг перед прошлым — все это были категории мира, который они уже переросли. Они играли по другим правилам. Правилам течения, глубины и тишины.

Он разжал кулак и переплел свои пальцы с ее. Ладонь к ладони. Крепкая, мозолистая рука — и тонкая, но ставшая неуязвимой.

— Куда же мы пойдем? — спросил он уже без прежней тоски, с новым, робким интересом.

— Туда, куда несет течение, — ответила Ами. — Но уже вместе. Не как щепки, а как одно целое.

Они стояли, держась за руки, два изгнанника с двух разных берегов, нашедших свою страну не на суше, а в бескрайней, безграничной синеве. И тихий, зимний воздух больше не казался таким холодным.

Они все еще пытались мерить новую жизнь старыми мерками. Думали о визах, о границах, о долге перед тем, что осталось позади. Они не понимали, что самый важный обет был произнесен не в ту новогоднюю ночь, и уж точно не ими.

Этот обет был дан раньше. Он был дан в тот миг, когда их плоть впервые откликнулась на зов бездны и начала меняться. Это был обет, данный самой жизнью — жизни, которая всегда находит путь. Жизни, которая ради выживания готова переписать свои собственные законы, переплавить свою плоть, стать чем-то иным.

Они думали, что выбирают между долгом и безумием. На самом же деле они выбирали между смертью вчерашнего дня и жизнью завтрашнего. И их тела, ставшие проводниками воли океана, уже сделали этот выбор за них. Они отдали обет воде, и вода приняла его, начав превращать их в тех, кто сможет выжить в ее объятиях. Остальное было лишь делом времени и мужества — признать этот выбор и последовать за ним.

Тишина в комнате Алексея после ухода родителей Ами была гулкой и давящей, словно воздух превратился в тяжелую, вязкую субстанцию. Он стоял посреди комнаты, и слова ее отца — «вернетесь в Россию», «ей нужно строить свою жизнь здесь» — звенели в ушах навязчивым, неумолчным эхом. Они выстроились в четкую, неопровержимую логическую цепь. Виза. Срок. Граница. Возвращение. Цепь, которая сковывала его по рукам и ногам, возвращая в тесные рамки старого мира, от которых он уже успел отвыкнуть.

Два месяца. Всего два месяца — и его пребывание здесь станет нелегальным. Призрак депортации, скудной жизни в разрушенном Петербурге, вечного чувства вины перед родителями и потери Ами — все это накатило единым, удушающим валом.

Он нервно прошелся по комнате, его пальцы сами собой потянулись к карману, будто ища забытый там телефон. Потребность действовать, что-то решать, шевелиться — была физической. Но что он мог сделать? Просить политическое убежище? На каком основании? «Меня преследуют за то, что я могу дышать под водой и разговаривать с дельфинами»? Это звучало как бред сумасшедшего.

И тогда его взгляд упал на ноутбук, мирно спавший на низком столике. Его осенило.

Он был слепцом. Все эти недели, пока он погружался в себя, в Ами, в тайны океана, огромный внешний мир не стоял на месте. Он бурлил, кипел и принимал решения, определявшие судьбы миллионов. А он, Алексей, обладающий уникальным даром — прямым, нефильтрованным доступом к информационным потокам планеты — добровольно носил на себе шоры.

Его тревога сменилась жгучим, почти болезненным любопытством. Ему была нужна не просто информация. Ему была нужна правда. Не та полированная картинка, что транслировали по телевизору, а сырая, неудобная, циничная подоплека происходящего. Он должен был понять логику мира, чтобы найти в ней щель, лазейку для себя и для Ами.

Он резко развернулся, щелкнул выключателем, погрузив комнату в темноту, и уселся перед экраном. Но он не стал открывать браузер. Провайдеры в Японии ограничили интернет и выйти за пределы Японии в запросах не получалось. Вместо этого он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и выровнял дыхание.

Он отключил слух, игнорируя скрип половиц в доме и далекий гул машин. Он отключил зрение, отсекая мельтешение света за окном. Все его существо сфокусировалось на том странном, новом чувстве — на внутреннем радаре, что был настроен на частоту цифрового мира.

Сначала это был лишь хаотичный шум. Мириады сигналов, обрывков данных, шифрованных переговоров, радиопомех — оглушительный водопад бессмыслицы. Он поймал знакомое давление в висках, первую волну тошноты. Но на этот раз он не отступил. Он не пытался услышать все сразу. Он искал не сигнал, а нарратив. Он представлял себе не нити, а целые полотна — информационные поля западных новостных корпораций, правительственных серверов, аналитических центров.

Его сознание, как щуп, погрузилось в эту бездну. Он был уже не читателем. Он был живым поисковиком, настроенным на частоту лжи, оправданий и холодного, расчетливого зла. Он искал не факты. Он искал источник того ветра, что пытался вытолкнуть его обратно в море одиночества и безысходности.

Ему нужно было знать, в каком именно аду он оказался, чтобы найти из него выход. Или понять, что выхода нет, и единственный путь — это нырнуть еще глубже, в ту бездну, что манила его своим безмолвием.

Сознание Алексея, подобно щупу глубоководного аппарата, пронзило хаотичный шум цифрового эфира и вошло в строгое, отфильтрованное поле западных медиа. Он искал не случайные обрывки, а ядро нарратива, официальную версию, вбитую в умы миллионов. И он нашел его. Оно было отполировано до зеркального блеска и поражало своим циничным совершенством.

Первым делом он наткнулся на «аналитический» пласт. Статьи в Foreign Policy, The Economist, Bloomberg, датированные неделей после События. Заголовки кричали: «Неожиданная аномалия или спланированная операция?», «Уязвимость современной цивилизации: уроки Реликтового Инцидента».

Foreign Policy, материал «Семь дней, которые изменили всё»: «...по данным источников, близких к разведывательному сообществу, сигналы о нестабильности в туманности Ориона отслеживались последние пять лет. Агентство перспективных оборонных исследовательских проектов (DARPA) еще год назад представило отчет моделирования, согласно которому подобный всплеск реликтового излучения мог вызвать беспрецедентный по мощности электромагнитный импульс (EMP) в верхних слоях атмосферы. К сожалению, предупреждения научного сообщества не были услышаны в странах, наиболее пострадавших от катаклизма...»

Алексей мысленно усмехнулся. «Не услышаны». Они все знали. Все на «Колыбели» знали. Ученые всего мира знали. Но только у одной стороны хватило ума — или бесчеловечной расчетливости — превратить это знание в оружие.