Тьма. Она была разной. Густой и вязкой, как жидкий асфальт, в безднах, что стали мне домом, где свет был не просто отсутствием чего-то, а активной, враждебной субстанцией, которую я научился чувствовать кожей. И той, старой, городской, пронизанной рыжим, больным светом натриевых фонарей, воем сирен и сдавленным, хроническим гулом моторов — звуком гигантского механизма, перемалывающего судьбы. Именно эта, вторая, пришла ко мне сейчас, прорвавшись сквозь тысячелетнюю толщу времени и забвения, как заноза, которую тело отторгает веками.

Я снова чувствовал его. Тот знакомый, тошнотворный коктейль запахов — спертый воздух салона, пропитанный потом и страхом, смешанный с химическим ароматом дешевого освежителя «Хвоя», который лишь подчеркивал вечную питерскую сырость, въевшуюся в стены, в сиденья, в резину колес. Руля. Потрескавшаяся кожзамная оплетка, стертая до пластика в местах, где ложились мои ладони. «Водитель-курьер Алексей Петров». Свое первое имя. Я помнил его. Я помнил всё: номер телефона, пин-код от банковской карты, горький вкус утреннего кофе из автомата и чувство пустоты под ложечкой в конце месяца.

Мои пальцы, теперь больше похожие на бледные щупальца, сжавшие древний артефакт-фокус, непроизвольно сжались, вспоминая шершавую, прохладную поверхность рулевого колеса. За стеклом, в сгущающихся сумерках, ползла бесконечная пробка на проспекте Славы. Она была живым существом — многохвостой гидрой, парализующей город. Капли вечного дождя, грязные от дорожной пыли и выхлопных газов, медленно ползли по стеклу, искажая и размазывая огни рекламных вывесок и фар встречных машин, превращая их в призрачные смайлики.

Внутри было душно. Пахло бензином, мокрой собачьей шерстью от прошлого пассажира и еще чем-то кислым — возможно, моим собственным отчаянием. Я закрыл глаза, и этот мирок сменился другим. Резким, соленым, живым. Запахом моря. Не этого, закованного в гранитные набережные, холодного и покорного, а того, бабушкиного, что билось о скалы Балаклавы, звенело галькой и криком чаек. Или того, египетского, что я впервые узнал в десять лет, опустив лицо с маской в теплую, как парное молоко, воду Красного моря. Танцующие актинии, похожие на инопланетные цветы, яркие, как конфетти, рыбы-клоуны, коралловые замки, отбрасывающие лиловые тени. В тот миг я всё понял. Я нашел свою вселенную. Я знал, кем буду. Мое призвание было таким же очевидным, как солнце над головой. Позже я нашел этому название - океанология.

Стал кем мечтал. Диплом с отличием, гордые, поседевшие родители, фотография с дипломом в руках на фоне университетского здания. Наивный идиот, верящий, что мир ждет его открытий. Память, как предатель, всегда возвращала меня туда, к этому пику, чтобы сбросить вниз с особой жестокостью.

Я не учел одного: России нужны были океанологи для шельфа, льда и нефти. Знания океанолога нужны были для одного - правильно найти место в океанском дне, куда стоит воткнуть буровую, чтобы высосать черное золото. А я мечтал о коралловых рифах, о теплых течениях, о тайнах абиссальных равнин, о светящихся в кромешной тьме существах. Мои знания здесь, в этом городе дождей и амбиций, оказались никому не нужны. Единственный мой максимум, что я нашел — чистильщиком в океанариум. Ирония судьбы: я мог любоваться морем только через стекло толщиной в метр, слушая визг детей и заученные комментарии экскурсовода. Я и рыбки — узники по разные стороны аквариума. Только их кормили исправно, а меня — нет. Потому и пришлось мир коралловых рыбок поменять на баранку такси.

Гудок клаксона позади, резкий, нетерпеливый, вырвал меня из забытья. Я вздрогнул, сердце болезненно ёкнуло, и я тронулся на загоревшийся зеленый. Механическое движение. Рука сама переключила передачу, нога нашла педаль газа. Я был просто винтиком, шестеренкой в этом огромном, равнодушном механизме под названием Город. Без имени, без истории.

Город был ко мне безразличен. И в этом была его странная, успокаивающая правда. Он не требовал успеха. Не ждал подвигов. Он позволял мне просто быть. Еще одним силуэтом за рулем, еще одной одинокой фигурой в потоке таких же, как я. Неудачников. Серых, незаметных, необходимых лишь для фона.

Это слово, как заезженная пластинка, засело у меня в голове, вцепившись в мозг крючками. Последний подарок от Кати. Вернее, не подарок — плевок в душу. «Ухожу от тебя, Алексей. От неудачника. Мне надоело тонуть в твоем болоте».

Катя появилась в моей жизни случайно. Она была студенткой и возвращалась с каникул. Я вез ее от вокзала, а по радио ведущие беседовали о море. Я отвесил пару комментариев к их беседе, а потом увлекся и начал рассказывать про подводный мир. Так Катя и вошла в мою жизнь, мы начали встречаться. Она любила мои рассказы. Говорила, мой голос становится тихим и глубоким, как океан на закате, и она готова в него нырнуть с головой. Я мог часами рассказывать ей о светящихся медузах на километровой глубине, похожих на падающие звезды, или о заунывных, полных тоски песнях горбатых китов, а она слушала, затаив дыхание, свернувшись калачиком на нашем продавленном диване. Её пальцы впивались в мою руку, глаза сияли, отражая карты океанов, которые я рисовал в воздухе. В те минуты я чувствовал себя не неудачником, не таксистом, а Колумбом, Магелланом, открывающим новые миры для своей единственной прекрасной дамы.

Но сказки заканчиваются. За квартиру надо платить. За свет, за воду, за еду. Моя зарплата «аквариумиста» едва тянула на скромную жизнь, больше похожую на выживание, а к рулю у меня не было таланта. Сияние в её глазах померкло, сменившись усталостью, сеточкой морщин у глаз и немыми упреками. Ссоры стали нашим главным бытовым ритуалом, более привычным, чем утренний поцелуй. И в конце концов прозвучало то самое слово. Дверь хлопнула, и эхо этого хлопка до сих пор отдавалось в моих ушах - НЕУДАЧНИК!

Я припарковался на обочине, чтобы свериться с адресом следующей доставки. Дворник в оранжевом жилете мрачно сгребал мокрые листья в черные пакеты. Через мокрое, заляпанное грязью стекло я видел освещенные, уютные окна домов. Вот там, на пятом этаже, не спят. Кто они? Может, там праздник? День рождения ребенка? Смех, теплый свет люстры, вкусный ужин и ощущение, что ты именно там, где должен быть. Что твой якорь крепко лег на дно.

Не то что я.

Я — ровесник века. Родился в ночь 31 декабря 1999 года, под гул дизельного генератора, потому что в больнице отключили свет. Все ждали что при переходе через сутки все компьютеры отключатся, потому и включили тарахтелку. Не случилось. Я стал первый младенцем города в новом тысячелетии. В газетах писали про «нового человека», «дитя света». Казалось, сама судьба намекает на что-то грандиозное. Обманула. Она просто пошутила.

Я снова взглянул на свои руки на руле. Обычные человеческие руки. Еще не изменившиеся. Еще не ставшие оружием или инструментом власти. Просто руки. С чуть расширенными костяшками от постоянного напряжения. Рулили ли они кораблем моей судьбы? Нет. Они просто держались за руль.

И внезапно, с леденящей ясностью, я осознал всю бездонную, невообразимую пропасть, что лежала между тем моментом и тем, где я был сейчас. Между водителем в промозглом Питере и… тем, кем я стал. Пропасть была такой огромной, что от одного ее осознания захватывало дух.

Архант, Последний Архонт Глубинных, медленно открыл глаза. Он не сидел. Он плыл в толще воды, невесомый и могущественный. Над ним простирался купол вечной ночи его мира, усыпанный фосфоресцирующими точками не-звезд. В его руке был уже не руль, а тот самый, до смешного нелепый, пластиковый блокнот с дельфином. А в ноздри ударил не запах бензина и чужих нервов, а текла густая, соленая, вечная вода Океана, ставшего могилой для всего, что он когда-либо знал и любил.