Я был призраком в этом храме угасших знаний, в мавзолее надежд. Высокие стеллажи с папками, которым никто никогда не откроет, отбрасывали длинные тени, ложившиеся на потрескавшийся линолеум пола, как полосы на теле зебры — пленницы. Пахло тлением бумаги, пылью времен и тихим, смирившимся отчаянием тех, чьи диссертации и научные труды сгнили здесь, не увидев света. Здесь заканчивались чужие истории, так и не начавшись.

Мои пальцы, загрубевшие от мытья аквариумов и трения о руль, замерли над затертыми до блеска клавишами. На экране — бесконечный, уводящий в никуда список. Международные гранты. Научные программы. «Изучение биоразнообразия коралловых рифов Палау». «Мониторинг тепловых аномалий в районе Галапагосского рифта». «Поиск новых видов в гидротермальных полях Атлантики». Миры, для которых я был создан, которые изучал по книгам и картам и которые были для меня закрыты, как двери в которые я пытался ломиться. Я был призраком, блуждающим по руинам собственных амбиций, и этот архив стал идеальным воплощением моего личного ада.

Как-то раз, в баре у вокзала, случайный собутыльник — бородатый мужик с умными, уставшими глазами бывшего учителя — хрипло сказал, хлопнув меня по плечу: «Парень, образование есть. Языки, говоришь, знаешь. Чего ноешь? Ищешь не там, где светло, а там, где есть шанс найти. Светлые места все уже заняты». Его слова, пропахшие дешевым виски и житейской горечью, стали пинком, последней попыткой вытащить себя за шкирку. И вот я просидел здесь недели, шерстя сайты международных грантов, научных фондов, отправляя в пустоту свои резюме, как бутылочную почту.

Я потянулся за своей старой, потрепанной, зачитанной до дыр тетрадью с конспектами по физике океана. Корешок пересох от времени и небрежного хранения и хрустнул, как кость под ногой. И в этот миг мой взгляд, скользя по краю монитора, упал на иконку в углу.

Новое письмо. Не спам. Не реклама.

Отправитель: ICEO (International Consortium for Oceanic Exploration).

Тема: Re: Your application for the position of Research Fellow. CRADLE Expedition.

Сердце не заколотилось. Оно, казалось, вовсе остановилось, превратившись в комок льда. Весь шум мира – скрип двери в конце зала, приглушенный гул трамвая за окном, кашель библиотекарши – ушел в немое кино, затянутое серой пеленой. В ушах стояла абсолютная, звенящая тишина.

Я боялся. Боялся так, как не боялся никогда. Не смерти, не боли — а надежды. Потому что это был мой последний призрак. Последняя, самая призрачная надежда. Если и это отказ — мне сегодня уже некуда больше идти. Только назад. В салон такси. К вечному дождю и запаху «Хвои».

Я вспомнил Катю. Ее усталые глаза у того самого окна. Слово «неудачник», выжженное на внутренней стороне черепа. Стену на нашей кухне, выросшую из молчания.

Палец, холодный и нечуткий, словно чужой, нажал на кнопку мыши.

Клик.

Письмо раскрылось. Сухой, лаконичный, официальный текст. Я пробежал глазами по строчкам, выхватывая обрывки фраз, мозг отказывался складывать их в целое.

«Уважаемый господин Петров!»

«…тщательно рассмотрели ваше резюме…»

«…рады сообщить… ваша кандидатура одобрена…»

«…исследовательское судно «Колыбель»…»

«…Маршрут: Марианская впадина…»

«…контракт прилагается…»

Марианская впадина. Ультима Туле. Сердце тьмы. Преисподняя океана. Место, о котором я читал в научных журналах и смотрел документальные фильмы. Моя Преисподняя. Мой запретный рай.

Воздух с шипом вырвался из моих легких, я не помнил, что все это время не дышал. Я откинулся на спинку стула, которая жалобно затрещала. Я смотрел на тот самый луч света. На пылинки. Они все так же кружились в своем вечном танце, ничего не подозревая.

Но для меня ничего уже не было прежним. Вселенная сдвинулась с оси.

Я поднял дрожащие, предательски трясущиеся руки. Эти самые руки, которые только что крутили баранку такси, которые мыли стекла аквариума … им предстояло касаться сложнейших приборов на самом передовом исследовательском судне мира. Мне предстояло опускаться в батискафе в самую бездну, на дно мира.

Я не закричал от радости. Не заплакал. Не стал звонить Кате. Где-то в глубине души копошился червь сомнения, шептавший: «А вдруг ошибка? Опечатка? Они перепутали?» Но нет. Это была правда. Подтверждение пришло из самого сердца научного мира.

Я был призраком, которому внезапно, неожиданно предложили вернуться к жизни. Вдохнуть полной грудью.

Архант в глубине океана медленно выдохнул, и из его жабр вырвалась струйка пузырей, устремившихся вверх, в черноту, которой не было конца. Он смотрел в вечную тьму и видел не ее, а тот самый пыльный луч в библиотеке, тот самый экран с заветными словами.

Это было не начало, — прошелестело в его сознании голосами глубин. Это была последняя, самая сладкая секунда конца. Конца той, старой, человеческой жизни. Я ликовал, думая, что возрождаюсь, что наконец-то нашел свой путь. А я просто готовился умереть. Чтобы родиться вновь. Совсем другим. Чтобы стать тем, кем я стал.

Тишина после бури бывает оглушительней самой бури. Я стоял на пороге нашей комнаты, и эта тишина давила на уши, на виски, на всю грудную клетку, как вода на большой глубине. Внутри пахло Катей. Духами с запахом фиалки, которыми она пользовалась годами, стиральным порошком с ароматом «альпийского луга» и едва уловимым, родным ароматом ее кожи — запахом дома, который вот-вот должен был перестать быть моим.

Она сидела на краю продавленного дивана, сгорбившись, и смотрела в стену, в одну точку. В затылке, в этом знакомом, детском изгибе шеи, было столько усталости, обреченности и тихого горя, что мне захотелось подойти, обнять ее сзади, прижать к себе и просто молча держать, пока это все не пройдет. Но между нами висело нечто невидимое, но прочнее брони и холоднее глубинной воды. Я чувствовал это физически.

— Ну? — ее голос прозвучал глухо, из другого измерения. Без эмоций. Просто вопрос, который надо задать.

Я сделал шаг внутрь, дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

— Меня взяли, — выдохнул я, и слова прозвучали не как победа, а как признание в чем-то страшном. — Экспедиция. «Колыбель». На полгода. Марианская впадина.

Она медленно, очень медленно обернулась. В ее глазах не было радости, ни капли. Не было даже удивления. Был лишь холодный, отстраненный, аналитический интерес, как к сообщению о погоде.

— И что это значит, Алексей? Конкретно. Для нас. Для меня.

— Это значит… это работа мечты, Кать. Та самая. Мне будут платить. Хорошо. Очень хорошо. Деньги, о которых мы с тобой могли только мечтать.

— Здесь? Или там? — ее взгляд был острым, как скальпель, он вскрывал всю мою наивность и беспомощность в практических вопросах.

— Там. Доллары. Контракт. Все официально. — Я почувствовал, как моя уверенность, моя радость тонут в этом ледяном озере ее спокойствия. — Я смогу… мы смогли бы… снять что-то получше. Может, даже накопить на первый взнос на свою… Может, в другом городе…