Его восприятие, настроенное на частоту конфликта, стало выхватывать из эфира не отдельные статьи, а целые информационные вихри, сталкивающиеся друг с другом. Но на их фоне все явственнее проступал тихий, настойчивый гул благополучия с Зеленого Континента.

Западный взгляд на Россию:

Аналитический доклад «Стратфор»: «...российский режим, воспользовавшись глобальным кризисом, проводит беспрецедентную по масштабам аннексию... установление системы принудительного труда, сравнимой с исправительно-трудовыми лагерями... Гулаг 2.0, «Трудодни» являются новой формой крепостного права...»

Телеканал «Глобал Ньюс», ток-шоу «Вечерний анализ»: «То, что мы видим в Сибири — это не «спасение». Это — циничная эксплуатация человеческого горя... возрождается самый мрачный вариант тоталитаризма...»

Российский взгляд на Запад:

Государственный новостной портал: «...под лозунгами «демократии» и «свободы» они уничтожили суверенные государства, а теперь запустили программу по переселению афроамериканского населения на оккупированные земли для контроля над уцелевшим местным населением... Это — создание системы надсмотрщиков и рабов...»

Популярный патриотический блогер: «Они нас обвиняют в рабстве? Да они сами строят концлагеря!... Наш трудодень — это договор. Честный, пусть и суровый. Их программа — это обман...»

Австралийский взгляд на всё:

Алексей наткнулся на австралийские новостные агрегаторы и соцсети. Картина была сюрреалистичной.

Главная страница крупнейшей австралийской газеты, январь: Заголовки о победе местной крикетной команды, о новом рекорде жары, о скандале в парламенте по поводу финансирования защиты коралловых рифов. В нижнем правом углу — небольшая заметка: «Международная обстановка остается напряженной». Без подробностей.

Австралийский туристический форум, тема: «Едем в США летом?»:

«Ребята, а оно того стоит? Говорят, у них там сейчас не очень спокойно. Цены взлетели, летает всякое... Может, махнуть на Бали? Говорят, там уже все более-менее устаканилось под новым управлением, цены низкие.»

«Да ну, в Штатах норм. Друзья пишут, просто сейчас не лучшее время для туризма. Лучше дома посидеть, на пляже покататься. У нас тут свой рай, чего куда-то лезть.»

Соцсети австралийских инфлюенсеров: Бесконечные сторис с серфинга, барбекю, закатов на пляже. Подписи: «Живи настоящим!», «Мой ежедневный дзен», «Единственные волны, которые меня волнуют — это океанские!». Комментарии о «проблемах где-то там» тонут в восторженных смайликах и обсуждениях новых купальников.

Правительственное заявление премьер-министра Австралии (краткий пересказ в новостях): «...Австралия придерживается политики строгого нейтралитета и сосредоточена на решении внутренних задач и поддержании стабильности в регионе. Мы призываем все стороны к сдержанности и диалогу...» Перевод с политического на обычный: «Не вовлекайте нас в это, мы тут вообще ни при чем».

Информационная война и австралийский «буфер»:

Алексей видел, как вбросы и фейки тонут в австралийском информационном пространстве, как в болоте. Им не за что зацепиться.

Пост о «ужасах русских лагерей» собирает два десятка комментариев в духе: «Боже, как жалко людей. Но слава богу, это так далеко.» и тут же тонет в ленте из фото котиков и рецептов австралийского мясного пирога.

Новость о «зверствах новых американских надсмотрщиков в Азии» комментируют: «Ужас какой. Но нам-то что с того? У нас своих проблем хватает.»

Австралия не просто оставалась нейтральной. Она строила вокруг себя кокон благополучного равнодушия. Целый континент предпочитал делать вид, что глобальной катастрофы не было. Что где-то там, на других материках, просто немного «напряженная обстановка», которая не должна мешать серфингу.

Мир раскололся не на двое. Он раскололся натрое.

Запад: Агрессивный, циничный, уверенный в своей правоте и несущий «новый порядок».

Россия: Ощетинившаяся, суровая, спасающаяся тотальной мобилизацией и тяжелым трудом.

Австралия: Благополучный, испуганный остров, который решил отгородиться от всех океаном своего равнодушия и делать вид, что ничего не происходит.

И для Алексея этот третий путь был, пожалуй, самым отталкивающим. Он был побегом. Отрицанием реальности. В то время как он и Ами менялись на физиологическом уровне, готовясь к новому миру, целый континент предпочитал жить в старой, отчаянно притворяясь, что ничего не случилось.

Война нарративов бушевала между Востоком и Западом. А Австралия просто включила тихую, благостную музыку, чтобы ее не слышать.

Люди всегда ищут простые ответы. Чистых злодеев и белых рыцарей. Но правда, которую я увидел в тот день, погрузившись в цифровой океан лжи, была куда сложнее и страшнее. Это была правда о том, что ад многолик.

Один ад — это холодная, отполированная сталь западной машины, перемалывающей народы с ледяной эффективностью под аккомпанемент религиозных гимнов. Ад, который убедил сам себя в собственной святости.

Другой ад — это грязь, пот и кровь восточных строек, где выживание покупалось ценой тотального порабощения трудом, но где в этой грязи теплилась искра какого-то странного, братского единения. Ад, который хотя бы не лгал о своей сути.

И третий ад — самый, пожалуй, страшный — это благополучное, солнечное равнодушие. Это ад тех, кто предпочел закрыть глаза, заткнуть уши и делать вид, что бури не существует, пока она не снесет и их ухоженные, прекрасные домики на берегу.

И я понял тогда, что наш с Ами путь не вел ни в один из этих адов. Он вел вниз. Глубоко вниз. Прочь от всей этой людской круговерти с ее идеологиями, лживыми нарративами и трусливым бездействием. Мы не выбирали сторону в этой войне. Мы выбирали океан. И в его безмолвной, безразличной темноте было куда больше честности, чем во всей этой оглушительной, лживой человеческой суете.

Тишина, наступившая после информационного шторма, была оглушительной. Алексей сидел на краю татами, и экран ноутбука перед ним, погасший, тускло отражал его собственное бледное, искаженное лицо. В ушах, забитых цифровым адом, все еще стоял гул — то завывание религиозных фанатиков, то лязг стали тотальной мобилизации, то благостный шепот австралийского равнодушия. Но сквозь этот гул все громче пробивался тонкий, ледяной голосок тревоги. Не глобальной. Личной.

Родители.

Словно очнувшись от кошмара, он схватил свой новый, безликий японский смартфон. Пальцы, привыкшие чувствовать токи данных, сейчас дрожали, с трудом попадая по иконкам. Он лихорадочно пролистал контакты, выискивая знакомый код Петербурга, тот самый номер, что годами был набранным, но не отправленным — символ его неудавшейся жизни и вечной вины.

Первый звонок. Долгие, прерывистые гудки, которые отдавались в виске монотонным, щемящим стуком. Пять. Десять. Пятнадцать. Ничего. Затем — короткие гудки «абонент временно недоступен». Он сжал кулаки.

Не может быть. Просто не ловит сеть. Или спят.

Он посмотрел на окно. За ним был вечер. В Петербурге — глубокая ночь. Да, конечно, спят. Он пытался убедить себя в этом, но холодок под сердцем не исчезал, а лишь крепчал.

На следующий день он звонил с утра. И днем. И вечером. Один раз. Пять. Десять. Результат был всегда один и тот же — эти долгие, издевательские гудки, уходящие в никуда, в мертвую, воющую пустоту разрушенного города, а потом — обрыв.

Тревога перерастала в панику, липкую и тошнотворную. Он ловил себя на том, что постоянно проверяет уровень сигнала, как будто дело было в нем, а не в тех, кто на другом конце провода. Он придумывал оправдания: поврежденные линии, перегруженные сети, новые правила связи. Но внутри росло неумолимое, жуткое знание. Знание, что тишина — это ответ. И ответ этот был плохим.