— На полгода, — она перебила меня, и в ее голосе впервые появились нотки — не чувств, а металла. — Ты уезжаешь на полгода. В самое опасное место на планете, как ты сам мне когда-то рассказывал. А что я? Я должна сидеть здесь, в этой конуре, в этом городе, где все напоминает мне о нашем провале, и ждать? Ждать, что ты вернешься принцем на белом корабле, с золотым слитком в кармане? А если не вернешься? Если твою «Колыбель» поглотит эта… впадина? Если случится шторм? Авария? Кто мне сообщит? Максим из моего отдела? Или международный консорциум пришлет сухое письмо?

Ее слова били точно в цель. В самый корень моего собственного, тщательно скрываемого страха. Я и сам боялся этого. Боялся глубины, боялся неизвестности.

— Катя, это мой шанс! Единственный! — в моем голосе прозвучала неподдельная мольба, я умолял ее понять, принять, простить. — Это то, ради чего я учился, ради чего жил все эти годы! Это…

— Ты ради этого жил? — она вдруг поднялась. В ее движениях была странная, нервная грация загнанного в угол животного, которое вот-вот сорвется. — А я? Я что, часть твоего великого плана по спасению мира через изучение… ила на дне океана? Я здесь и сейчас, Алексей! Мне нужен муж, который будет приходить вечером домой! Который будет рядом, когда мне страшно или плохо! Который будет ходить со мной по магазинам и выбирать обои! А не присылать открытки с края света и переводить деньги! Мне нужна жизнь, а не ожидание!

Она закричала последние слова, и из ее глаз, наконец, хлынули слезы — тихие, горькие, безнадежные. Она не рыдала, она просто плакала, и это было страшнее любого крика.

— Я устала жить с твоим якорем! Якорем, который ты все эти годы тащишь за собой по илистому дну! Я тяну тебя вверх, к свету, к нормальной, человеческой жизни, а ты… ты упрямо хочешь остаться там, внизу! В своей тине, в своих мечтах о безднах! Ты не хочешь спасаться! Ты хочешь, чтобы я тонула вместе с тобой!

Я сделал шаг к ней, протянул руку, чтобы прикоснуться, обнять, утешить. Она резко, почти с отвращением, отпрянула, как от огня.

— Не трогай меня.

— Катя, прошу… пойми… Это же всего на полгода… — я бормотал что-то бессвязное, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — для меня есть разница, буду ли я полгода в рабстве не любимой работы за баранкой на севере или полгода в океане на работе мечты.

— Нет! — она резко вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав слезы. — Нет, Алексей. Ты сделал свой выбор. Снова. И снова это не я. Не наша жизнь. Не наше будущее.

— Я рада за тебя. Правда. — это прозвучало холодно, четко и окончательно, как приговор. — Искренне надеюсь, ты найдешь там свою бездну. Но я не могу больше. Я не могу ждать. У меня кончились силы.

Она прошла мимо меня в спальню. Через минуту вышла с небольшой дорожной сумкой. Сердце мое упало: она уже собрала ее. Заранее. Она была уверена в моем выборе еще до того, как я его сделал.

— Я останусь у Маши на время, — сказала она, не глядя на меня, уставившись в дверь. На пороге она остановилась, порылась в кармане своего старого пальто и достала что-то.

— На. — она протянула мне небольшой, новенький блокнот в дешевой синей пластиковой обложке с прыгающим стилизованным дельфином. — Записывай там свои великие открытия. Чтобы не забыть. Хотя, конечно, подарки на дорожку должен дарить мужчина, но от тебя, от нищеты душевной и материальной, разве дождешься?

Я взял блокнот. Он был холодным и скользким, бездушным в моих руках. Как камень, который бросают в воду, чтобы проверить глубину перед прыжком.

Она вышла. Не обернулась. Дверь закрылась не с грохотом, а с тихим, аккуратным, окончательным щелчком замка. Звук был таким тихим и таким оглушительным.

Я остался один. В гробовой тишине. В одной руке я сжимал распечатанный листок — контракт с консорциумом ICEO, мой билет в новую жизнь. В другой — дурацкий, уродливый блокнот с дельфином — плевок на прощание. Два якоря. Один железным тралом должен был вытащить меня со дна нищеты и безысходности на верх. Другой — только что утянул на дно все, что составляло мой мир, все, что я любил.

Архант в глубине сжал в своих мощных щупальцах тот самый, истерзанный временем блокнот. Пластик потрескался от тысячелетий и чудовищного давления, но не рассыпался, сохранив уродливого дельфина, защита архонта заморозила его в стазисе. Он пережил города, империи, катастрофы, смену эпох. Пережил ее.

Она была не права, — прошелестело в его сознании, и шепот был полон не злобы, а бесконечной, неизмеримой печали. — Она думала, что якорь — это то, что утягивает вниз, ко дну. Но она не понимала. Она не видела, что происходит на самом дне. Иногда только якорь, зацепленный за самое дно, за последний камень, не дает тебе окончательно сорваться и бесследно утонуть в бездне. Она хотела быть моим спасательным кругом. Но мне был нужен именно якорь. И она им стала. Ценой себя.

Память — не кино. В ней нет плавных склеек и закадрового голоса, объясняющего, что ты должен чувствовать. Она работает как старый проектор: резко выхватывает из темноты один яркий кадр, обжигает им сетчатку и с треском гаснет, оставляя после себя не запись, а лишь обожженный кончик нерва — ощущение. После того, как щелчок замка в квартире Кати отрезал меня от прошлого, наступила странная, выцветшая пустота. Не горечь, не ярость — просто вакуум, в котором плавали пылинки былого смысла. И вот я снова в ней, в этой пустоте между жизнями.

Сборы заняли всего один вечер плюс перед этим два месяца оформления визы в Японию, откуда начнет свой путь наша экспедиция. Вся моя жизнь, все амбиции и надежды уместились в один потертый дорожный рюкзак, купленный еще для похода в Карелию, и огромный, видавший виды чемодан на колесиках, приобретенный по скидке в «Спортмастере» с надписью «Adidas», где буква «i» давно отклеилась, оставив намертво прилипшую полоску скотча. Я складывал вещи с оцепенением ритуального служителя, готовя дары неведомому богу по имени Будущее. Два свитера («на случай, если в Тихом океане будет как в Мурино»), пять футболок, штаны, носки. Специальная влагостойкая бумага для записей (как будто я собирался делать пометки на глубине десяти километров, пока меня сплющивает давлением). Запасные батарейки для всего, чему они могли понадобиться. Я мысленно взвешивал каждый предмет: «А этот утюг пригодится на дне Марианской впадины?». Ответ, что удивительно, всегда был отрицательным. Но сам процесс давал иллюзию, что я хоть как-то контролирую свое падение в бездну.

Наутро я поехал к родителям. Их маленькая «хрущевка» в Купчине пахла так же, как и двадцать лет назад — сладковатым запахом яблочных пирогов, лекарствами от давления «Капотен» и тихой, неслышной грустью, въевшейся в обои. Мама, вся в слезах, пыталась незаметно вытереть их краем клетчатого фартука, в котором ходила всегда.

«Кушай, Лёшенька, дорогой, — причитала она, заставляя меня съесть третью порцию драников со сметаной. — Там, на краю света, тебя кормить некому будет! Одни суши из сырой рыбы!»

Отец, отставной майор-артиллерист, скупо похлопал меня по плечу, его рука была тяжелой и твердой, как булыжник.

«Смотри там, сынок, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, на портрет молодого Гагарина, висевший в прихожей. — Не подкачай. Нашу фамилию помни. Покажи им, на что способны русские ученые».