«Россия — родина слонов, медведей и всего самого лучшего, — добавила мама, с трагическим видом всовывая мне в карман заговоренную булавку, пачку «РотФронт» и томик Лермонтова, на случай «тоски по родине». — Так что ты там, Лёшенька, всем этим самураям докажи, чей вклад в океанологию главный. Скажи, что Пушкин тоже был немножко океанологом».

Их гордость была такой же хрупкой и трогательной, как и их страх за меня. Их напутствия — «не подкачай», «надейся только на себя», «передай привет японцам от дяди Васи с завода» — смешивались в голове в один большой, теплый и очень грустный ком. Я обнял их, чувствуя под пальцами тонкие, старческие кости, и вышел на улицу, сжимая в кармане ключи от их квартиры — «на всякий случай, если что». Сердце сжалось: я понимал, что «всякий случай» уже наступил.

Прощание с друзьями с института состоялось в той же самой забегаловке у метро «Технологический институт», где мы когда-то отмечали защиту дипломов. Теперь они были менеджерами, айтишниками, один даже депутатом муниципального округа. Они шутили про «русского японского шпиона», хлопали по плечу, заказывали очередную порцию дешевого разливного пива «Василеостровское» и жареных куриных крылышек.

«Слышал, у них там суши из медуз делают! И едят палочками!» — орал Вадик, уже изрядно набравшийся.

«Ага, и саке из планктона! Лекс, гляди, не превратись там в осьминога! Девушки-то японки, говорят, как куклы!» — подхватил Сергей.

Их смех был добрым, искренним, но я уже не был его частью. Я сидел среди них, пил то же пиво, но чувствовал себя аквалангистом, наблюдающим через стекло маски за весельем на берегу. Я уже был другим. Человеком, который смотрит на них из-за стекла иллюминатора, которое вот-вот задраят. Я был призраком в своем же прошлом, и тост «За Лёху!», прозвучавший в третий раз, был тостом за моего двойника.

Такси в аэропорт. Еще одна машина, еще один салон, на этот раз пахнущий не «Хвоей», а дорогим синтетическим освежителем «Ледяная свежесть Альп». Я смотрел в окно. Петербург проплывал мимо, знакомый и абсолютно чужой. Серые дома, мокрые крыши, рекламные щиты, люди с озабоченными, уставшими лицами, бегущие по своим делам. Всё это оставалось здесь. Всё это больше не имело ко мне никакого отношения. Я вычеркивал себя из этого текста, как досадную опечатку, которую замазывают корректором. Было страшно и невыносимо легко.

Аэропорт «Пулково» встретил меня привычной суетой и громким, бесстрастным объявлением женского голоса: «Рейс SU-262 до Токио задерживается на неопределенный срок по техническим причинам». Через полчаса «неопределенный срок» превратился в конкретные и убийственные восемь часов.

Восемь часов. Целая вечность, подаренная мне судьбой для последнего, исчерпывающего испытания на прочность. Я нашел свободное кресло у огромной стеклянной стены, за которой маячил серый, подернутый изморосью силуэт нашего «Аэрофлота», и погрузился в ожидание, похожее на кому.

Чтобы не сойти с ума от скуки и накатывающей паники, я достал самоучитель японского. Тоненькую, смешную книжку в красной обложке с белым кругом посередине — стилизованный флаг Японии, — украшенную кривыми рисунками самураев и гейш. И тут началось самое сюрреалистичное и веселое действо. В японском языке, как я выяснил, нет слога на твердый звук [л]. Его заменяют на [р]. Эта невинная лингвистическая особенность превратила мои попытки говорить в чистый, непреднамеренный фарс.

Я бормотал себе под нос, пытаясь совладать с собственным, предательски непослушным языком:

«Ва-та-си ва А-рё-кё-сёй Пе-ту-ро-фу дэс». Я — Алексей Петров. Звучало это так, будто я представляюсь каким-то мифическим существом из детской сказки, полумедведем-полупетухом.

«А-на-та ва И-ва-но-фу-сан дэс. И-ва-но-фу-сан онна дэс». Вы — госпожа Иванова. Госпожа Иванова — женщина.

Я фыркал, хихикал, потом заливался настоящим, истерическим смехом, вызывая недоуменные и слегка пугливые взгляды соседей по креслам.

В перерывах между языковыми упражнениями я наблюдал за жизнью терминала. Она текла по своим неписаным законам. И самое забавное, что я начал замечать странный ритуал. Люди — совершенно обычные с виду, в кедах и костюмах, с рюкзаками и тележками — могли спокойно сидеть, пить кофе, листать ленту в телефоне. И вдруг... они замирали. Буквально на секунду, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышно только им. Их взгляд становился отрешенным, они переставали жевать или моргать. А потом, словно получив незримый сигнал, они резко, почти рывком, подхватывали свои сумки и чемоданы и быстро, не оглядываясь, уходили — нет, почти убегали — куда-то вглубь терминала.

Это позабавило меня. Они были похожи на инопланетян, замаскировавшихся под людей, которые вдруг услышали на ультразвуковой частоте команду с родного корабля и сорвались на срочный рейс на свою Нибиру. Я начал мысленно дорисовывать детали: вот этот мужчина в костюме-тройке только что получил мысленный приказ с Цереры, а эта девушка с розовыми волосами явно ждала сигнала от своих с Юпитера. Я почти разочаровался, когда один из «инопланетян» вдруг достал из чемодана не кристалл, а самый обычный банан и стал его чистить. Возможно, это была их идея конспирации. Очень убедительно. Эта глупая мысль скрасила томительное ожидание лучше любого сериала.

«Иванофу-сан онна дэс»... Этот абсурдный, детский лепет и наблюдение за «инопланетянами» стали моим магическим заклинанием, щитом против накатывающего страха и тоски. В этих дурацких, бессмысленных фразах было больше живой, иррациональной надежды, чем во всех самых правильных напутствиях мира.

Наконец, через восемь долгих часов, объявили посадку. Процесс показался каким-то сюрреалистичным, замедленным ритуалом. Паспортный контроль, где строгая женщина в форме пять минут изучала мою новую, кривую визу. Рамка металлоискателя, пискнувшая на мамину булавку. Бесконечный, уходящий в туманную даль трап.

И вот он — салон самолета. Наш, отечественный, с потертыми креслами и едва уловимым запахом керосина и тушеной капусты. Я устроился у иллюминатора. Стюардесса, усталая и невозмутимая, прошлась по проходу, механически проверяя ремни. Прозвучала команда на ломаном английском и, кажется, на японском. И потом раздался тот самый, ни с чем не сравнимый звук — мягкий, но абсолютно окончательный, металлический щёлк герметично закрывающейся двери.

Это был не просто звук. Это был акт. Финал. Гильотина, отсекающая одну часть жизни от другой. Там, за этой дверью, оставалось всё: Катя, наш продавленный диван, запах маминых пирогов, друзья-собутыльники, питерские дожди, вечное чувство неудачника. Здесь, внутри этой стальной трубы, летящей в никуда, был только я. И блокнот с дельфином. И дурацкие фразы про «Иванофу-сан».

Несколько часов перелета прошли в каком-то ступоре. Я то проваливался в тяжелый, тревожный сон, то смотрел в черное, бездонное ничто за стеклом, то снова открывал самоучитель. Смена экипажа в Хабаровске, безвкусный завтрак, еще более безвкусный обед, ужин — всё слилось в одно непрерывное, лишенное смысла промежуточное состояние, словно я умер и моя душа летела в чистилище.

Когда колеса с глухим, нервным стуком ударились о посадочную полосу аэропорта Нарита, мое сердце не забилось чаще. Я был слишком опустошен, слишком выпотрошен для эмоций. Все чувства остались там, в Петербурге, в самолете, в прошедших восьми часах.

Таможня, долгий, стерильно-чистый коридор, выход в огромный, залитый светом зал прилета. Толпа встречающих с табличками, цветами, улыбками. Я остановился, растерянно оглядываясь, чувствуя себя потерявшимся ребенком. И тогда я увидел его.