Она была о ней.

«Катя... прости...»

И тьма, наконец, накрыла его.

Тишина, что наступила после всепоглощающего Гула, была хуже любого звука. Она была тягучей, густой, давящей, как вода на большой глубине. Воздух в радиорубке, еще секунду назад вибрировавший от искажающей реальность мощи, теперь был неподвижным и спертым, пахшим озоном и страхом.

Алексей пришел в себя от резкой боли в виске. Он лежал на холодном, липком от конденсата полу, заваленный выпавшими из стеллажей журналами и инструкциями. В ушах стоял высокий, звенящий вой — глухое эхо конца света. Он поднялся на локти, мир плыл и качался, но уже по привычной, корабельной качке.

Первое, что он увидел в тусклом свете — это не себя, не разруху, а крошечный зеленый огонек. Индикатор резервного питания аварийной системы. Он горел. Это был самый важный, самый прекрасный факт во вселенной. Значит, корабль жив. Сердце «Колыбели» — могучие дизели — работали, их ровный, привычный гул отсутствовал, но его место занял другой звук. Тихий, натужный ропот аварийного генератора где-то в глубинах трюма. Они были живы.

Но потом до него донеслись другие звуки. Не тишина. Стоны. Приглушенные, прерывистые. Чей-то сдавленный, истеричный всхлип. Глухой удар и мат из соседнего отсека. Скрип двери, и чей-то неуверенный, сорванный голос: «Эй! Кто живой? Отзовитесь!»

Он встал, пошатываясь, и выбрался из рубки. Картина была сюрреалистичной и ужасающей. Коридор освещался редкими аварийными лампами, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. Люди поднимались с пола, как после мощнейшего взрыва, с глазами, полными животного ужаса и полного непонимания.

Капитан уже был на ногах. Он стоял прислонившись к перекошенной стене, его лицо было серым, как пепел, а из рассеченного виска сочилась тонкая струйка крови. Но когда он заговорил, его голос, хриплый и сорванный, звучал с прежней железной властностью:

— Всем по местам! Немедленно! Доложить о состоянии своих отсеков! Ищете раненых! Говорите громко и четко!

Команда зашевелилась, послушная старому, выдрессированному инстинкту. Но отчеты, которые стали поступать, один за другим, замораживали кровь.

— Мигель не дышит! Каюта №4! Лежит на койке... похоже на сердце...

— У доктора... доктора Смита... пульса нет. Он был в лазарете... лицо перекошено...

— Здесь тоже! Мацумото-сан! Он сидел у монитора... просто застыл...

— В машинке... Джонс... упал с трапа... не двигается...

Четверо. Четыре человека не пережили Чуда. Они не сгорели, не испарились. Их остановились их собственные, земные, хрупкие сердца, не выдержавшие немыслимой нагрузки на нервную систему. Или лопнувшие сосуды в мозгу выключили их за мгновение, без звука. Они умерли тихо, пока реальность вокруг них переписывали заново.

— Перенести их в лазарет, — приказ капитана прозвучал глухо, но без колебаний. — В холодильные камеры. Аккуратно.

Молчаливая, мрачная процессия перенесла тела в медблок. Дверца холодильной камеры захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Это был их первый саркофаг в новом мире.

Потом начался настоящий анализ ущерба. И он был тотальным.

Старший механик, черный от мазута и сажи, вылез из машинного отделения, его лицо было похоже на маску изможденного демона.

— Дизели целы, слава богу, рулевое управление — механическое, жить можно. Но вся электроника... Вся, что была включена в сеть... она не сгорела. Нет. Хуже. Она... оплавлена изнутри. Чипы, платы... как будто их изжарили в микроволновке. Навигация, связь, научное оборудование... все, что имеет чип сложнее калькулятора — труп.

И тут Алексей вспомнил. Свой телефон. Он потянулся в карман. Телефон был на месте, целый и невредимый. Он нажал на кнопку — экран не загорелся. «И слава богу, — мелькнула у него парадоксальная мысль. — Он был полностью разряжен. Я забыл поставить его на зарядку с утра». Аппарат, отключенный от любой энергии, прошел сквозь ад нетронутым. Это было маленькое, частное чудо в большом хаосе.

Радиорубка, их окно в мир, представляла собой печальное зрелище. Рации молчали. Экраны радаров были темными, мертвыми глазами. От дорогостоящей аппаратуры шел тот самый сладковатый, тошнотворный запах горелой пластмассы и озона — запах умершего будущего.

Капитан обвел взглядом собравшихся — поредевших, испуганных, покрытых синяками и ссадинами, но собранных.

— Экспедиция завершена, — произнес он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Наша задача теперь одна — выжить и добраться до дома. Ложимся на обратный курс. Полный вперед на Токио. Механик, держи двигатели живыми. Остальные — убрать этот бардак и приготовиться к долгому пути.

Слово «дом» прозвучало как сказка, как мираж в пустыне. Но оно давало цель. Единственную, ясную и необходимую. Они повернули назад, оставив за кормой неисследованную бездну и неся в своем чреве первых мертвецов нового мира.

Радист, Карлссон, стал самым важным человеком на корабле. Пока механики колдовали над двигателями, он засел в разрушенной рубке, превратившейся в склеп надежды. Он был похож на алхимика, пытающегося вызвать духа из праха.

С упорством, граничащим с безумием, он копался в груде оплавленного металла и пластика. Он отыскал старую, аналоговую, армейскую рацию коротковолнового диапазона — тяжеленный ящик, который хранился на всякий случай и был настолько простым, что в нем, казалось, было нечему ломаться. Он подключил ее напрямую к аварийному питанию, и тускло загорелась лампочка накаливания. Победа.

Но это была пиррова победа. Карлссон часами сидел в наушниках, его пальцы медленно, с почти религиозным трепетом, крутили ручку настройки. Его лицо, освещенное мерцающим светом единственной лампы, было сосредоточенным и постепенно покрывалось паутиной растущего, леденящего отчаяния.

Алексей принес ему кружку холодного чая и замер у входа, боясь нарушить ритуал.

— Ну что? — наконец, не выдержав, спросил он.

Карлссон не оторвался от шкалы, его голос был безжизненным, монотонным.

— Ничего. Абсолютно ничего. Сплошные помехи. Белый шум. На всех диапазонах. На всех частотах.

Он откинулся на спинку стула, и Алексей увидел в его глазах не усталость, а настоящий ужас.

— Это... Это не похоже на простые помехи от вспышки. Это как будто... — он замолчал, подбирая слова.

— Как будто что?

— Как будто эфир мертв. Вообще. Как будто там никого нет. Ни одной станции, ни одного маяка, ни одного корабля, ни одного самолета. Ничего. Только шипение. Как дыхание мертвеца.

Они пытались ловить всё, на что была способна старая рация. Международный канал бедствия 406 МГц — тишина. И 156,8 МГц - тишина. Частоты береговой охраны Японии, США, России — тишина. Частоты гражданской авиации — тишина. Даже забитые рекламой, музыкой и болтовней коммерческие частоты, которые обычно прорывались в эфир с любого континента, — мертвая, безжизненная тишина.

В ответ было только одно: шипение. Разное — то высокое и визгливое, словно смех гиены, то низкое и угрожающее, как дыхание спящего дракона. Иногда в нем проскальзывали обрывки, похожие на голоса, на отдаленные крики, на музыку, но они тут же тонули в статике, обманывая слух, оставляя после себя лишь ощущение леденящего душу подвоха, щекочущего сознание призрака.