Алексей достал телефон. Последние семь процентов заряда. Он открыл приложение для голосовых заметок и нажал на запись. Красный глазок загорелся вновь.

«Катя, если ты это когда-нибудь услышишь... — его голос был тихим, спокойным, каким не был никогда. — Здесь так красиво, что не верится ни в какой конец света. Такое небо... такое море... такую бесконечную, совершенную красоту нельзя уничтожить. Если это и правда всё... то знай, что это было не зря. Я увидел это. Я был здесь. Я был дома.»

Он остановил запись и отправил ее в облако, в цифровое небытие. Последнее сообщение. Маленькую цифровую капсулу, скорлупку с кусочком этой немыслимой, пронзительной, последней красоты. Последнюю голосовую записку в бутылке, брошенную в океан времени с безумной, иррациональной надеждой, что его крик — на этот раз тихий и примиренный — когда-нибудь выловят.

Архант в глубине своего нечеловеческого сознания, в самой сердцевине вечной тьмы, вздрогнул. Он снова ощутил тот холодный, гладкий пластик телефона в своей ладони, тот абсолютный, вселенский покой, что снизошел на него тогда. И тепло другого тела, хрупкого и беззащитного, которое в последнюю ночь мира подарило ему не страсть, а прощание и прощение. Прощение за все, что не успели, за все, что не сказали. Он помнил каждую звезду на том небе, каждую трепетную точку света, каждый узор Млечного Пути. Они давно погасли, обратившись в пепел и холодную темную материю, но их свет — чистый, нетленный, вечный — все еще горел в его памяти. Самый первый и самый последний свет его человеческой жизни. И последняя, самая пронзительная ласка.

Тишина, что накрыла нас после финальной записи, была особого свойства. Это была не пауза, не отсутствие звука. Это был живой, плотный, бархатистый объект, вибрирующий от напряжения. Мы замерли на палубе, запрокинув головы, словно заключенные, в последний раз вглядывающиеся в окошко камеры в надежде увидеть кусочек неба. Это небо, еще несколько минут назад бывшее символом вечности и покоя, теперь казалось огромной, идеально отполированной черной плитой, готовой рухнуть и раздавить нас своей бесконечной тяжестью. Воздух, еще недавно упругий и соленый, стал густым, сиропообразным, им было трудно дышать — словно вселенная затаила дыхание перед прыжком.

И тогда это началось.

Сначала — ничто. Абсолютная, немая тьма. Полное, тотальное отключение.

Сердце «Колыбели» — ровный, убаюкивающий гул дизелей — выдохнуло разом и замерло. Глухо, окончательно, как остановившееся сердце. Свет на палубе, в иллюминаторах, в рубке — погас. Не с щелчком, не с затуханием, а будто его вырвали с корнем, одним махом. Мы погрузились в кромешную, угольную темень, какую можно найти разве что на дне самой глубокой впадины. Криков не было. Был лишь один, общий, захлебывающийся всхлип ужаса, вырвавшийся из двадцати глоток одновременно. Кто-то рядом с Алексеем судорожно, по-детски вцепился ему в руку, ногти впились в кожу, но боли он не почувствовал. Его мозг отказывался обрабатывать такие мелочи.

Тишина стала абсолютной. Ни гула машин, ни шума вентиляторов, ни плеска воды о борт. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца в ушах и прерывистое, свистящее дыхание кого-то рядом. «Колыбель» превратилась в мертвый, безмолвный гроб, запечатанный в черном саркофаге космоса.

А потом пришел Свет.

Он родился не снаружи, не из неба. Он родился внутри. В самой ткани реальности. Сначала это было едва заметное свечение у собственных ног — призрачное, фосфоресцирующее. Алексей с ужасом смотрел, как его руки, его тело начинают излучать мягкий, молочно-голубоватый свет сквозь одежду. Он поднял ладонь перед лицом — и она светилась изнутри, как рентгеновский снимок, обнажая темный узор костей под тонкой пленкой плоти. Он видел то же самое на лицах других — их перекошенные маски ужаса светились жутковатым, неземным сиянием. Само судно, палуба, леера — все стало источником этого призрачного, проникающего свечения.

И тогда Свет пришел и снаружи.

Он обрушился на мир не лучом, не вспышкой. Он заполнил собой всё. Небо перестало быть черным. Оно стало белым. Ослепительно-белым, абсолютным, стирающим любые формы, любые ориентиры. Это был не цвет, а идея цвета. Идея чистоты, стерильности и абсолютного, всепоглощающего Ничто. Не было ни солнца, ни звезд, ни горизонта. Только слепящая, безразличная белизна сверху и светящаяся, призрачная палуба под ногами. Мы висели в ослепительном, безвоздушном пространстве, лишенные тени, объема, веса.

И начался Гул.

Он исходил не из ушей. Он рождался внутри черепа, заполняя его до краев, вытесняя мысли, личность, страх. Это был низкочастотный, всепроникающий звук самой материи, вибрация пространства-времени, трещащего по швам. Он был тихим и оглушительным одновременно. В нем не было мелодии, только мощь. Мощь, перемалывающая реальность.

Алексей почувствовал, как его тело перестает ему подчиняться. Мышцы свело судорогой, кости горели изнутри. Его сознание, зажатое в тиски между ослепляющим светом снаружи и всепоглощающим гулом внутри, начало трещать, крошиться, как старый пергамент. Он пытался крикнуть, но не мог издать ни звука. Он пытался найти глазами Ами, капитана, кого-то — но видел лишь размытые, светящиеся силуэты в этом море белого безумия.

И тогда его собственная природа, его сущность, взбунтовалась против уничтожения.

Это не было решением. Это был инстинкт. Животный, древний, дочеловеческий порыв к жизни, к сопротивлению, к выбросу всей накопленной за мгновение до этого невыносимой энергии страха, боли и отчаяния.

Он просто захотел — всем своим существом, каждой клеткой — чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы появилась хоть какая-то точка опоры, хоть крупица привычного мира. Чтобы этот всепоглощающий Свет хоть на миг отступил.

И его тело ответило.

Из его поднятой, светящейся изнутри ладони, из кончиков пальцев, рванулся сноп не огня, а чистой, сконцентрированной ярости. Это был не просто свет — это была плазма, сжатый до предела ультрафиолет, материализованная воля. Он ударил в ослепительную белизну перед ним — и она на миг дрогнула, отпрянула, образовав на своем идеальном фоне черную, дымящуюся пропасть абсолютной пустоты. Воздух вокруг треснул с звуком рвущегося полотна, пахнув озоном и расплавленным металлом.

Это длилось долю секунды. Потом белизна сомкнулась вновь, поглотив всплеск.

Алексей рухнул на колени, обессиленный, чувствуя, как по его руке расползается волна жгучей, невыносимой боли — будто он сунул руку в ядро реактора. Он смотрел на свои пальцы — они словно дымились, кожа на них покрылась мелкими, волдырями, и светилась.

И в этот момент он понял - это не атака. Это была судорога. Агония. Последний, отчаянный выкрик, взрыв далекой звезды, погибшей миллиарды лет назад и сейчас ее посмертный крик достиг Земли.

Он поднял голову, глотая густой, тяжелый воздух, и его взгляд упал на лицо Ами. Она стояла неподвижно, ее глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни осознания. Они были пусты, как два черных, отражающих озера, залитые тем же немыслимым белым светом. Ее тонкое тело было напряжено в неестественной, застывшей позе, пальцы вытянуты, как когти. Она не дышала. Она была статуей, прекрасным, застывшим памятником тому, что было секунду назад человеком.

Все вокруг замерли. Капитан с окаменевшим лицом, застывший в полушаге. Матрос с застывшим на губах немым криком. Они все превращались в светящиеся изнутри кристаллы, в памятники самим себе.

Мир умер. Реальность перестала существовать. Остался только Свет, Гул и невыносимая, одинокая боль в его голове, в теле.

И последняя, ясная, абсолютно человеческая мысль, пронесшаяся в его рушащемся сознании, прежде чем его поглотила нарастающая волна энергии, ломающая его на атомном уровне, была не о спасении, не о конце света.