Алексей лишь горько усмехнулся и покачал головой, глядя куда-то мимо нее, на безмятежные волны в гавани.

— Нет. Не домой. Мне… некуда ехать, — он выдохнул, и в этих словах не было жалости к себе, лишь констатация страшного факта.

Ами кивнула, как будто ожидала именно этого ответа. Она посмотрела на его билет, потом на его опустошенное лицо.

— Тогда приглашаю тебя остановиться у меня, — сказала она просто, без пафоса, как предлагают передать соль за столом.

Он смотрел на нее, не понимая. Это не было предложение. Это был спасательный круг, брошенный тонущему в ледяной воде. В ее глазах он не видел ни жалости, ни расчета. Лишь твердую, молчаливую солидарность изгоя, который узнает своего.

— Я не могу… я не хочу быть обузой, — попытался отказаться Алексей из последних сил своего угасающего достоинства.

— Ты не обуза, — она покачала головой, и в ее улыбке мелькнула тень былой, еще студенческой решимости. — Ты — коллега. Свидетель. И единственный человек в этом сумасшедшем мире, который… понимает.

Она не стала говорить «который такой же, как я». Но он услышал это громче любых слов. Их общая тайна, их измененная природа, их одиночество — все это стало прочнее любого контракта, любой дружбы, любой любви. Они были двумя берегами одной реки, и мостом между ними было лишь взаимное понимание глубины своего падения.

Алексей посмотрел на билет до Токио. Он видел в ее предложении не спасение, а продолжение пути. Того самого странного, страшного пути, который они начали вместе в океане.

— Хорошо, — тихо сказал он. И это было самым простым и самым сложным решением в его жизни. — Летим.

Они молча пошли по набережной — двое людей с рюкзаками, за спиной у которых остался целый мертвый мир. Они не держались за руки. Меж ними не было романтики. Была лишь тихая, невероятная уверенность в том, что их дороги отныне — одна. Куда бы она ни вела.

Их союз был заключен не на палубе «Колыбели». Он был заключен здесь, на ярком, безразличном австралийском солнце, в тихом согласии двух людей, которым больше некуда было идти, кроме как друг к другу.

Самолет японских авиалиний набрал высоту, и Сидней превратился в яркую, бездушную игрушку, аккуратно расставленную по краю гигантского синего листа. Алексей прильнул к холодному пластику иллюминатора, но видел не пляжи и не небоскребы. Он видел воду.

Она была разной. У берега — бирюзовой, беззаботной, усыпанной белыми крапинками яхт и серферов. Потом — темно-синей, серьезной, пронизанной золотыми прожилками течений. А дальше... дальше начиналась Бездна. Тот самый ультрамарин, густой, почти черный, вязкий, как время. Там, в глубине, осталась «Колыбель». Не просто корабль из металла и краски. Ковчег. Их общая тайна. Их общий крест.

Он положил лоб на прохладное стекло, пытаясь разглядеть в бескрайней водной пустыне хоть что-то знакомое. Тень кита? Отблеск подводного города? Призрак самого себя, все еще стоящего на палубе и смотрящего на звезды? Но там была лишь пустота. Безмолвная, равнодушная, всепоглощающая.

Его мысли путались, как пойманные в сеть рыбы. Незнакомые лица, незнакомый язык, незнакомый быт. Он не ехал в гости. Он плыл по течению, как щепка, выброшенная после шторма на чужой, незнакомый берег. У него в кармане лежала карта с круглой суммой отчужденных, виртуальных денег и авиабилет в один конец. В руках — тощий рюкзак с парой футболок, парой пар носков и всем его мирским скарбом, который теперь ничего не стоил. И в голове — чувство, что он забыл что-то самое важное там, внизу, в синей пустоте.

Он был больше не Алексей Петров, океанолог. Он был пустым сосудом, наполненным лишь тишиной после взрыва, цифровыми голосами мертвого эфира и знанием, которое было тяжелее любого груза.

Рядом тихо вздохнула во сне Ами, устроившись поудобнее в кресле. Ее присутствие было единственным якорем в этом полете в никуда. Они были двумя каплями ртути, нашедшими друг друга на стекле и слившимися в одну, просто чтобы не растечься в одиночестве.

Самолет мягко покачивало на воздушных ямах, и гул двигателей накрывал салон однообразным, почти океанским гулом. Алексей закрыл глаза, и ему почудился знакомый, убаюкивающий скрип палубы «Колыбели». Он уносился прочь от солнца, от самолета, от самого себя — назад. В глубину.

Мы сошли на берег того дня, думая, что начинаем новую жизнь, — зазвучал в его сознании голос, старый как сама вода, голос Арханта. — Мы волочили за собой чемоданы с никому не нужными вещами и верили, что главное — оказаться на твердой земле. Мы не знали, что оставляем в воде навсегда не корабль, а самих себя. Таких, какими мы были до того, как океан стал нам и домом, и тюрьмой, и единственной правдой.

Мы шли по солнечным, беззаботным улицам Сиднея, смеясь над своими неуклюжими «морскими» ногами, а наши тени уже тянулись назад, к причалу. И были они не черными, а синими, длинными, изломанными и бесконечно одинокими, как трещины на гладкой, отполированной до блеска поверхности забытого богами мира.

Я смотрел на нее и еще не знал, что переживет наш «временный» союз. Что мы не найдем дома ни в Токио, ни где-либо еще. Что единственный наш дом был там, за кормой, и мы только что навсегда его покинули.

Мы думали, что летим в будущее. А мы просто отдалялись от себя настоящих.

Алексей открыл глаза. В иллюминаторе по-прежнему было только слепящее солнце и бесконечная, безразличная синева. Он больше не искал в ней знакомых очертаний. Он просто смотрел, чувствуя, как где-то очень глубоко внутри, на самом дне его души, тихо щелкает последний, самый главный замок. Тот, что навсегда отделяет то, что было, от того, что будет.

Самолет летел вперед. В будущее. В никуда. А он сидел, вжавшись в простецкое тканевое кресло, и тихо прощался с собой. С тем мальчишкой, который когда-то, в другой жизни, так мечтал увидеть океан.

--------------

это еще не все, работа в процессе. Читатель, пожалуйста, оставь свой комментарий

Токио обрушился на Алексея ослепительной какофонией. После тишины океана и гнетущего спокойствия Сиднея японская столица била по всем органам чувств сразу. Неоновая река улиц вонзилась ему прямо в мозг, раскалившись до белизны. Он моргнул, и боль отступила, превратившись в назойливую рябь на периферии зрения. Это был не просто свет — это был сигнал. Широкополосный, цифровой, невыносимо громкий.

Он шел за Ами по бесконечным подземным переходам, и его сознание, еще не оправившееся от океанской тишины, цеплялось за все подряд, как клешня краба за обломок раковины.

«...правительство уверяет, что временные ограничения на въезд и усиление проверок грузов необходимы для стабилизации...» — прошипел из динамика на потолке вежливый, безжизненный голос диктора.

Мерцающая реклама нового смартфона поймала его взгляд, и на долю секунды он увидел не девушку с идеальной улыбкой, а raw-пакет данных — битрейт, частоту, протокол передачи. Голова снова резко сжалась.

«Пользователь 'SeaWolf': Слышал, 'Саратога' уже в Йокосуке. Не для гуманитарной помощи, ребята. Это карантин. Нас ставят на карантин под предлогом защиты».

«Пользователь 'Kitsune': Удали это. Они все читают».

«Сообщение удалено модератором».

Он зажмурился, пытаясь отстроиться от шума, но это было похоже на попытку не слышать собственное сердцебиение. Радары в порту, Wi-Fi-сети, спутниковая навигация автобусов — весь город был гигантской, пульсирующей микросхемой, а он — сломанным приемником, настроенным на все частоты сразу.