Иногда миры сталкивались прямо за этим столом. Он мог одной рукой листать учебник по этике японского бизнеса, а другой — набрасывать схему крепления троса к условной мачте затонувшего «Синсё-мару». Мозг разрывался на две независимые операционные системы, каждая из которых требовала исключительной производительности.

Временами его накрывало странное ощущение: он переставал понимать, кто он в данный момент. Где заканчивается легенда о Кейджи и начинается его собственная, куда более грандиозная авантюра? Обе были ложью. Обе были направлены на выживание. Одна — в мире людей, другая — вопреки ему.

Ами была его якорем и сообщницей одновременно. Они могли за завтраком с её родителями обсуждать «учебные планы» Кейджи, а вечером, оставшись одни, с горящими глазами изучать дневники голландских капитанов, ища намёки на место крушения.

Однажды вечером, когда за окном метель застилала огни Осаки, они сидели на полу, окружённые одновременно конспектами и картами. Алексей, с красными от усталости глазами, водил пальцем по схеме подводного каньона.

— Грунт здесь илистый, — бормотал он, — если «Синсё-мару» занесло сюда, искать нужно не металл, а аномалию плотности... Нужно настроить сонар на...

Он замолчал, его взгляд упал на лежащий рядом учебник. На обложке улыбалась счастливая японская семья. Два плана. Два будущих. Одно — законное, признанное, прописанное в документах университета и визитках компании. Другое — тайное, опасное, существующее пока лишь в их воображении и на этих растрепанных картах.

Он посмотрел на Ами.

— Мы справимся? — спросил он тихо, и в этом вопросе было всё: и сдача экзамена, и поиск клада, и их общее безумие.

Она не ответила. Протянула руку и прикрыла ладонью его схему, а затем — учебник. На мгновение скрыв от него оба плана.

— Нам придётся, — просто сказала она. — Другого выхода у нас нет.

И в этой фразе был единственный ответ, который имел значение. Они шли по лезвию бритвы, балансируя между двумя реальностями, и падение ждало их с обеих сторон. Оставалось только идти вперёд.

Март пришёл не с метелями, а с промозглой слякотью и пронизывающим ветром, что гулял между университетскими корпусами. Но для Алексея-Кейджи это было время тихого, внутреннего цветения. Второй этап экзаменов остался позади — собеседование, где он, собрав всю свою волю, играл скромного, но пламенного энтузиаста моря, жаждущего знаний. Он вышел оттуда с ощущением, что переиграл не комиссию, а самого себя.

Официальное письмо пришло в один из тех серых дней, когда небо и асфальт сливались воедино. Он стоял у почтового ящика в холле своего дешёвого отеля, сжимая толстый коричневый конверт. Вскрыл его не сразу, поднялся в номер, сел на край кровати. Внутри был не просто листок с результатами. Там лежала новая жизнь.

«Абитуриент Кейджи Танака зачислен на факультет океанографии Университета Осаки...»

Он прочёл строчку раз, другой, третий. Не было ни радости, ни гордости. Была лишь тяжёлая, безразличная уверенность в успехе запланированной операции. Он сделал это. Система проглотила наживку. В его руках был самый веский документ после паспорта — студенческий билет с его фотографией и чужим именем. Пластиковая карточка, наделяющая его законным правом быть тем, кем он не был.

Вечером у Танака царил праздник. Миссис Танака приготовила его любимое — точнее, то, что, как она считала, любил Кейджи — тэмпуру. Мистер Танака сиял, как маяк.

— Я не сомневался! — гремел он, наполняя рюмки сакэ. — Люди с нашей фамилией усердны и в труде и учебе. Это большая честь!

Алексей сидел напротив, улыбался, кивал. Он чувствовал себя актёром на сцене, играющим в самом пронзительном спектакле своей жизни. Он ловил на себе взгляд Ами — усталый, понимающий, полный той же немой иронии. Они пили за успех призрака.

— За Кейджи! — поднял тост отец, и его голос дрожал от искренней эмоции. — За нового студента нашего знаменитого университета! Ты оправдал все наши надежды!

В словах «наши надежды» заключалась вся бездна абсурда. Они праздновали триумф лжи, которую сами же и создали. Алексей поднял рюмку, чувствуя, как пластиковый студенческий билет в кармане жжёт ему кожу, как клеймо. Он был по эту сторону грани. В мире законности, признания, семейной гордости. И всё это было возведено на фундаменте из песка.

На следующее утро он стоял на пустынном берегу за пределами города. Ветер срывал с гребней волн белую пену и швырял ему в лицо колючие брызги. В одной руке он сжимал студенческий билет. В другой — навигационную карту, где был помечен красным крестом квадрат в открытом море — предполагаемое место гибели «Синсё-мару».

Он поднял руки, ощущая вес обоих предметов. Пластиковая карточка — лёгкая, почти невесомая. Бумажная карта, промокшая от влажного воздуха, — тяжёлая, живая.

Одна была ключом к миру, который его принял, но никогда не узнает.

Другая — ключом к миру, который его изменил, и который был его единственным настоящим домом.

Он чувствовал, как эти две реальности, эти два будущих — Кейджи Танаки, студента, и Алексея Петрова, искателя сокровищ, — сходились в нём, готовые к столкновению. Грань между ними стала тоньше листа бумаги. Скоро, очень скоро ему предстояло сделать шаг. Либо в одну сторону, либо в другую. Либо остаться в удобной лжи, либо рискнуть всем ради опасной правды, скрытой в пучине.

Он сунул студенческий билет в карман. Развернул карту и ещё раз всмотрелся в красный крест. Экзамены были сданы. Игра в благонадежного гражданина была выиграна. Теперь начиналась настоящая проверка.

Впереди, на горизонте, в его мыслях уже угадывался силуэт их арендованного судна, «Умихару». И тихий шепот океана, звавший его домой, был гораздо громче, чем все аплодисменты мира.

Именно тогда, на том холодном берегу, держа в руках эти два символа двух возможных жизней, я принял решение, которое определило всё. Не осознанно, не громогласно — тихо, в глубине души, как поворачивается ключ в скважине. Я понял, что Алексей Петров, со всем его багажом обид, невостребованности и тоски по прошлому, должен умереть. Не физически — нет. Он должен был уступить. Его боль, его привязанность к миру, который его отверг, его чистая, неомрачённая наука — всё это было балластом, тянувшим на дно. Кейджи Танака был пустой оболочкой, но внутри этой оболочки я мог быть кем угодно. Холодным стратегом. Беспристрастным архитектором будущего. Той силой, что не оглядывается на берег. Студенческий билет был не победой Алексея. Это был его прощальный подарок мне. Его окончательное отречение. И я принял его. Я позволил ему раствориться в этом тихом, безличном имени, чтобы я, Архант, мог наконец родиться во всей своей беспощадной силе. Мы больше не были двумя в одном теле. Отныне был только я. И моя цель.

Солнце только начало разгонять утреннюю дымку над Осакским заливом, когда Кейджи ступил на причал порта Сакаисэнбоку. Воздух был резок и насыщен — коктейль из запахов солярки, старой рыбы, свежей краски и соленого ветра. Пахло дорогой. Пахло началом.

Их будущий дом на ближайшие недели, траулер «Умихару», покачивался у пирса, поскрипывая фалами. Не новенький, нет. Его борта были исцарапаны волнами и потерты канатами, но в его линиях угадывалась упрямая, стоическая готовность к работе. Крепкий середнячок, не привлекающий лишнего внимания. Идеально.

Ами уже была на палубе, принимая последние ящики со снаряжением. Её лицо было сосредоточено, в движениях читалась привычная деловая эффективность. Они молча кивнули друг другу — всё шло по плану.

— Гидролокатор с боковым сканированием, — отчеканила она, сверяясь с накладной, пока двое грузчиков аккуратно спускали в трюм ящик с хрупкой аппаратурой. — Пробы воды, консервы, паёк на четырнадцать дней... И картошка. Мешок. Без неё никуда.

Кейджи одобрительно хмыкнул, обходя палубу. Он проверял всё: надёжность лебёдки, работу рации, чистоту в машинном отделении. Каждую мелочь. Это был его корабль. Его команда. Его ответственность. Первый шаг из тени в новую жизнь.