Он медленно выпрямился. Кашель прекратился. Паника отступила, оставив после себя лишь фантомную дрожь в конечностях и ледяную, кристальную ясность сознания.

Он сделал осторожный, пробный «вдох» — не воздухом, а водой через рот. Никакого спазма. Лишь прохладный поток, заполняющий пищевод. Он был похож на человека, впервые осознавшего, что может дышать под водой. Потому что это было именно так.

Он посмотрел на свои руки, затем поднялся к поверхности. Его голова показалась из воды. Он не стал жадно хватать воздух. Он просто выдохнул воду обратно. Звук был ужасающим — хриплый, булькающий, неестественный. Он снова и снова откашливался, выплёвывая остатки, его тело содрогалось от пережитого шока.

На палубе царила мёртвая тишина. Трое смотрели на него с замершими сердцами.

— Работает... — наконец прохрипел он, его голос был чужим, изуродованным водой. Он глубоко, с наслаждением вдохнул воздух полной грудью, просто чтобы почувствовать, что всё ещё может это делать. — Но нужно... привыкнуть.

Он посмотрел на Ами. В её глазах не было облегчения. Был ужас. Она видела не его победу. Она видела, как он добровольно шагнул в иную эволюционную ветвь. И не оставил себе пути назад.

Эксперимент удался. Дверь в бездну была приоткрыта. Теперь предстояло пройти через неё.

Решение было принято. Обсуждений больше не было. Была лишь тяжёлая, отточенная до блеска процедура, словно они готовились не к погружению, а к космическому запуску. Каждый жест, каждое движение были выверены, лишены суеты. Они хоронили свою человеческую нервозность, заменяя её холодной эффективностью Глубинных.

На палубе развернули операционный центр. Спустили на тросах мощные подводные прожекторы — их прикрытие, их «технологическое алиби» для внешнего мира. Рин и Рэн проверяли лебёдки, их синхронность вернулась, став теперь не инстинктивной, а осознанной, как у хирургов перед сложной операцией. Ами установила на борту мощную камеру с дистанционным управлением — главную цель этой экспедиции.

Кейджи стоял у трапа. На нём не было ничего, кроме плавок и пояса с грузами. Его тело казалось неестественно бледным и хрупким в скучном свете предрассветного неба. Он держал в руках не грубый ящик для добычи, а изящную, обтекаемую камеру в прочном боксе. Его миссия была не в грабеже, а в документировании.

— Координаты зафиксированы, — голос Ами был ровным, диспетчерским. — Прожекторы на глубине. Начинай, когда будешь готов.

Он не ответил. Просто встретился с ней взглядом и кивнул. В его глазах не было страха. Была абсолютная, пугающая пустота концентрации. Он повернулся и шагнул в воду. Бесшумно, как тень.

Тишина.

Первые метры он прошёл почти по инерции, привычно задерживая дыхание. Потом, на отметке в десять метров, остановился. Последний рубеж. Последний взгляд наверх, на расплывчатый солнечный диск и тёмный силуэт «Умихару».

«Теперь», — скомандовал он сам себе.

Он сделал тот самый вдох.

На этот раз паника была приглушённой, знакомой. Горло сжалось, но уже не так яростно. Лёгкие взбунтовались, но их крик был глуше, подавленнее. Он пропустил его сквозь себя, как сквозь шум помех. Секунда борьбы. Другая. И снова наступала та самая монолитная, тяжёлая наполненность. Он стал нейтральным. Частью среды.

Он отпустил последнюю пузырьковую цепочку воздуха и начал погружение.

Свет с поверхности умер быстро, съеденный толщей воды. Его сменил искусственный, резкий свет прожекторов, опущенных с корабля. Они пробивали мрак коническими лучами, выхватывая из ничего взвесь и создавая сюрреалистичную, театральную подсветку для его спуска.

Давление нарастало. Но оно было иным. Оно не давило, не пыталось раздавить. Оно обнимало его со всех сторон, равномерное, тотальное. Он чувствовал его каждой порой кожи. Это было объятие бездны — холодное, безразличное, но принимающее.

Температура упала до ледяных градусов. Его тело почти не отреагировало. Метаболизм, работающий на иных принципах, генерировал достаточно внутреннего тепла, чтобы не дать ему закоченеть.

Тишина стала абсолютной. Ни собственного дыхания, ни биения сердца. Только высокочастотный писк в ушах — работа его собственного сонара, рисующего в мозгу объёмную, кристально чёткую карту окружающего пространства. Он видел больше, чем мог бы увидеть глазами даже в чистейшей воде.

И тогда из мрака, прямо в пересечении лучей прожекторов, возникло Оно.

«Синсё-мару».

Не груда обломков, а призрак. Величественный и жуткий. Его рёбра шпангоутов, обгрызенные временем и моллюсками, торчали из ила, как скелет гигантского кита. Обломки мачт уходили в темноту, словно щупальца. Корпус был разорван в нескольких местах, и из пробоин тянулись вверх тёмные, неподвижные щупальца водорослей. Это было не судно, а памятник, надгробие, застывшее в момент агонии.

«Снимай», — мысленный голос Ами прозвучал в его голове, словно из другого мира. Он был тонким, как нить, связывающей его с реальностью.

Он включил камеру. Медленно, с почтительным благоговением, он начал облёт вдоль борта.

Добрался до разлома в корпусе, словно рана. Осторожно, не приближаясь, он направил луч прожектора и объектив камеры внутрь. Там, в полумраке, зафиксировал камерой что-то похожее на массивные деревянные ящики, перетянутые истлевшими верёвками. Он задержался, давая камере зафиксировать каждый угол.

Всё, можно всплывать.

Последнее, что он увидел, прежде чем мрак поглотил корабль снова, был тёмный проём того самого разлома. Ему показалось, что из глубины трюма на него смотрело что-то. Нечто большое, неподвижное и отражающее свет прожекторов двумя плоскими, безразличными глазами.

Но, возможно, это была просто игра света и тени.

Он поднимался. Крещение глубиной было завершено.

Поверхность встретила его не светом и воздухом, а оглушительным гулом собственного сердца, внезапно загнавшего в уши целую толпу. Тишина бездны сменилась навязчивым шумом крови, яростно пульсирующей в висках. Он не всплыл — его вытолкнуло, как пробку, и первое, с чем столкнулось его сознание, был не свет, а звук.

Скрип лебёдки. Голоса. Шум прибоя о борт. Мир обрушился на него со всей своей грубой, оглушающей материальностью.

Сильные руки вцепились в него, подхватили под мышки, потащили на палубу. Дерево под спиной показалось шершавым и невероятно твёрдым после невесомой податливости воды. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться, и смотрел в серое, безучастное небо, пока его тело делало свою работу без него.

Оно взбунтовалось.

Спазм пронзил диафрагму, выгибая его дугой. Из горла вырвался не кашель, а хриплый, булькающий стон, от которого заложило уши. Солёная вода хлынула изо рта и носа, обжигая слизистую, смешиваясь со слюной и слезами, которые текли самопроизвольно. Он задыхался, но не от нехватки воздуха — воздух был рядом, он чувствовал его кожей, — а от того, что лёгкие, желудок, все внутренности яростно, конвульсивно извергали наружу чужеродную среду.

Это был мучительный, унизительный акт отвержения. Его тело, это изменённое, «улучшенное» тело, на мгновение взбунтовалось и напомнило ему, что где-то в глубине оно всё ещё помнило, что такое быть человеком. Что такое дышать воздухом.

Он кашлял, давился, его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. По телу ползли мурашки, пытаясь согреть кожу, которая за время погружения приняла температуру глубины. Он был ледяным изнутри и снаружи.

Ами упала перед ним на колени, выхватив из его ослабевших пальцев камеру. Её движения были резкими, почти грубыми — не от нетерпения, а от адреналина. Она не смотрела на него, на его мучения. Её взгляд был прикован к чёрному пластиковому боксу, к крошечному красному глазику индикатора, который всё ещё горел. В её глазах не было сострадания — был голод, лихорадочная, всепоглощающая жажда доказательства.