Охота была окончена. Добыча была добыта. И теперь ему предстояло ее переварить. Стать ей.

Люди думают, что смерть — это конец. Великое и ужасное Ничто. Они боятся ее, как дети боятся темноты, наделяя несуществующими чудовищами. Но я узнал, что смерть — не конец. Она — ресурс. Удобрение, на котором произрастает новая жизнь. Тот мир, что остался наверху, понимал это на своем, людском уровне: одни смерти служили оправданием для других, чужие жизни становились разменной монетой для благополучия своих.

Мы с Ами поняли это на уровне куда более фундаментальном. Мы не просто воспользовались смертью. Мы заключили с ней сделку. Мы взяли у нее долг — чужое имя, чужую плоть, чужую судьбу — и поклялись отдать ей взамен нечто большее. Не просто еще одну жизнь, прожитую впустую. А нечто новое. Цивилизацию, выросшую из этой бездны.

Тогда, в той лодке, я еще не знал этого. Я чувствовал лишь леденящий ужас и всепоглощающий стыд. Но где-то в глубине души, под грузом отчаяния, уже теплилось семя будущего Арханта. Оно прорастало в темноте, питаясь самым страшным кощунством, на которое только способно живое существо, — обращением смерти в слугу жизни. Мы не украли чужую судьбу. Мы дали ей продолжение, пусть и в самой чудовищной форме. Мы стали проводниками, через которых сама смерть должна была преобразиться в нечто иное. И первый шаг на этом пути был сделан в ту ночь, в ледяной воде, под безразличными звездами.

Три дня. Семьдесят два часа. Они стояли на якоре в уединенной, скалистой бухте, скрытой от глаз и течений. Эти три дня не были временем. Они были единым, растянутым актом святотатства, погружением в жизнь того, кто ее лишился.

Воздух в каюте был спертым, пропитанным запахом морской соли, пота и тихого, лихорадочного напряжения. Алексей сидел, скрючившись над экраном ноутбука, подключенного к спутниковому модему, который они прихватили на всякий случай. Его поза была неестественной, застывшей. Казалось, он не дышал. Только пальцы время от времени судорожно щелкали по тачпаду, а глаза, красные от бессонницы и концентрации, неотрывно впивались в мерцание экрана.

Он не искал. Он выкапывал. Он был цифровым могильщиком, раскапывающим свежую могилу, чтобы обобрать ее до костей.

Социальные сети стали его первым полем битвы. Он пробивался через полумертвые, поврежденные Лучом сервера, находил профили. «Кейджи Танака». Улыбка на фоне горы Фудзи. Снимок с друзьями в баре, лица расплывчаты от выпивки. Себяшка за рулем машины. Каждая фотография была не просто картинкой. Она была учебным пособием, картой для изменения собственного тела.

Он увеличивал их до пикселей, вглядываясь в каждую пору, в каждую черточку.

— У него... здесь, под левым глазом, едва заметная родинка. Не круглая, продолговатая, — бормотал он, почти не осознавая, что говорит вслух.

Ами, сидевшая рядом и делавшая заметки в блокноте, молча кивала, занося деталь: «Родинка, левая скула, 2 мм».

— На правой брови... видишь? Небольшой шрам. Волосы на нем не растут. Детская травма, наверное.

— Шрам на правой брови, — голос Ами был тихим и безэмоциональным, голосом ассистента на сложной операции.

Но это было лишь начало. Лицо — это было одно. Он копал глубже. Нашел сканы студенческого билета, водительских прав. Увеличил фото. И тут его взгляд упал на руки. На пальцы, лежащие на руле на той самой себяшке.

— Отпечатки, — хрипло произнес он. — Идиот... я не подумал об отпечатках...

Это была дыра в их плане, огромная и фатальная. Его пальцы, его уникальные узоры, были бы его палачами при первой же более-менее серьезной проверке. Волна паники накатила на него, холодная и липкая.

И тогда его дар, уже настроенный на частоту взлома и поиска, рванулся в новом направлении. Он не искал фотографии отпечатков. Он искал базы данных. Правительственные. Миграционные. Полицейские. Те, что уцелели или были восстановлены после Луча.

Его сознание, как щуп, скользило по заброшенным цифровым коридорам, взламывая шифры, обходя уцелевшие файрволлы. Голова раскалывалась от боли, его тошнило от перегрузки. Ами, видя его состояние, молча положила ему на плечо холодную влажную тряпку.

И он нашел. Где-то в глубинах сервера префектуральной полиции лежал сканированный образец. «Танака, Кейджи». Заявка на загранпаспорт. Четкие, черно-белые, высококонтрастные отпечатки всех десяти пальцев. Узоры, петли, завитки. Удостоверение личности его плоти.

Он скачал их, и его руки задрожали. Он победил. Он получил полную карту.

Теперь он знал о Кейджи Танаке все, что можно было узнать из цифрового следа. Его лицо. Его тело. Его уникальные метки. Он выудил из соцсетей имена его родителей, адрес старой школы, название футбольного клуба, за который он болел, имя девушки, с которой он встречался в одиннадцатом классе.

Он закрыл ноутбук. В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн о борт. Он сидел, уставившись в темный экран, в котором смутно отражалось его собственное, еще неизмененное лицо. Перед ним лежала чужая жизнь, разобранная на детали, как инструкция по сборке сложного механизма.

Он был сыт по горло этим человеком. Он ненавидел его улыбку, его друзей, его дурацкую прическу. Он знал о нем больше, чем, возможно, знали его собственные родители.

И теперь ему предстояло перестать быть Алексеем и стать этим цифровым призраком. Сначала в своем сознании. А потом — и в плоти.

Кают-компания небольшого катера превратилась в лабораторию по клонированию и операционную. Воздух здесь был другим — не спертым от цифрового напряжения, а густым от концентрации и почти физически ощутимой боли. Большое зеркало в позолоченной раме, привинченное к стене, больше не служило для того, чтобы поправить прическу. Оно стало безжалостным судьей, порталом в чужую жизнь.

Алексей стоял перед ним, сняв футболку. Его собственное отражение, бледное и напряженное, смотрело на него широкими глазами. Рядом, на столе, был разложен его «анамнез» — распечатанные в порту фотографии Кейджи Танаки под разными углами, крупные планы его лица, та самая злополучная себяшка с рулем, где были видны пальцы.

Первые попытки были смехотворными и пугающими. Он закрывал глаза, вжимался пальцами в виски, пытаясь силой мысли сдвинуть кость скулы, изменить линию подбородка. В ответ была лишь пульсирующая головная боль и абсолютно неизменное отражение. Он бился головой о стену собственного тела, которое отказывалось подчиняться.

— Не борись с ним, — тихо сказала Ами, наблюдая за его мучениями. Она стояла чуть позади, сверяя его с фотографиями. — Ты пытаешься его сломать и перестроить. Это мышцы, кожа. Это глина. Ты не скульптор с молотком. Ты... вода, которая должна заполнить новую форму. Почувствуй разницу.

Он глубоко вздохнул, пытаясь вникнуть в ее слова. Он представил не давление, а течение. Не команду, а... просьбу. Он снова закрыл глаза, но теперь не вжимался в виски, а просто положил ладони на свои щеки, ощущая под пальцами знакомый рельеф собственного лица. Он вспомнил фотографию Кейджи, его скулы, более высокие и широкие. Он не стал пытаться их «сдвинуть». Он представил, как кость под кожей — живая, пластичная — сама, медленно, начинает расти, заполняя пространство, меняя овал лица изнутри.

И тогда он почувствовал. Не боль. Странное, глубокое внутреннее тепло, идущее из самого черепа. Легкое, едва уловимое покалывание, как будто тысячи невидимых иголочек выстраивались в новом порядке. Он открыл глаза.

Изменения не были разительными. Но в отражении что-то неуловимо сместилось. Тень под скулой легла иначе. Это был не он. И еще не Кейджи. Это было Нечто-в-процессе.

— Да, — прошептала Ами, ее глаза сузились, оценивая. — Вот так. Продолжай. Теперь разрез глаз. Он уже.

Он снова погрузился в себя. Это был изматывающий, медитативный транс. Час за часом он стоял перед зеркалом, меняя себя по миллиметру. Родинка под глазом. Форма бровей. Небольшая ямочка на подбородке. Он лепил себя, как скульптор, но инструментом была неукротимая сила его воли.