Они были Глубинными.

Это слово пришло само, беззвучно, и повисло в воздухе между ними, обретая плоть и смысл. Оно не нуждалось в обсуждении. Оно просто было. Факт. Как прилив, как лунный свет, как дыхание.

Алексей почувствовал лёгкий, едва уловимый толчок в сознании — не слово, а вопросительный импульс. Он мысленно ответил согласием, ощущением полной готовности. Они встали одновременно, как будто по незримой команде.

Они шли обратно по спящей деревне, и их шаги были беззвучны. Они несли с собой тишину океана, как невидимый плащ. Огоньки в окнах домов казались им теперь такими далёкими, почти игрушечными. Принадлежащими другому измерению, другой цивилизации.

Остановившись у калитки дома её тёти, Алексей в последний раз обернулся к заливу. Тёмная вода лежала неподвижно, храня их секрет. Он больше не искал в ней ответов. Он знал, что ответы придут сами, когда придёт время. Их судьба была отныне высечена не в документах или билетах, а в самой воде, в её течениях, в её бездонных тайнах.

Он посмотрел на Ами и увидел, что она смотрит туда же. На её лице была та же уверенность, то же принятие.

Они вошли в дом, тихо закрыв за собой дверь. Дверь в свою старую жизнь. Дверь в мир людей.

Но они уже были другими. Они унесли с собой целый океан. И он молчал в них, ожидая своего часа.

На берегу всегда пахнет границей. Запахом гниющих водорослей, песком на пороге, солёным ветром, что несёт истории из ниоткуда в никуда. Тот вечер пах вечностью.

Мы сидели на краю мира, оттёртые океаном до чистой сути, и смотрели на следы своих ног на мокрых досках. Они казались такими чужими. Следы существ, которые больше не принадлежали ни земле, ни воде, а чему-то третьему, чему ещё не было названия.

Мы молчали. Не потому что нам нечего было сказать. А потому что все слова остались там, внизу, в виде пузырей, унесённых течением. Любое произнесённое слово стало бы профанацией, грубым вторжением в священное пространство, что мы только что разделили.

Мы вернулись не с пустыми руками. Мы вернулись с молчаливым договором. С знанием, что наша дорога ведёт не вглубь материка, к чужим очагам и чужим правилам. Она ведёт вглубь. Туда, где танцуют дельфины при луне. Туда, где тишина говорит громче любого крика.

И мы дали ей обет. Без слов. Просто пообещали вернуться. Навсегда.

Ноябрь в Осаке был прекрасен и обманчив. Солнце, уже не палящее, а ласковое, золотило оголенные ветви кленов, а воздух, прозрачный и прохладный, был идеален для долгих прогулок. Но это был обман — обман уходящего тепла. Истинное лицо приближающейся зимы скрывалось не в воздухе, а в воде.

Залив, еще недавно бывший теплой ванной, теперь встретил их прохладным, настороженным объятием. Столбик термометра у пирса показывал +15°C. Для местных ныряльщиц ама сезон был официально завершен.

Тетя Ами, Кано-сан, и ее подруги, закутанные в теплые куртки, стояли на пирсе и смотрели на воду с профессиональным скепсисом.

— Еще бы недельку, — вздохнула одна из женщин, потирая руки. — Но нет, уже бережет дух. Суставы ноют. Пора греться у очага.

Кано-сан кивнула, ее взгляд был устремлен на Ами и Алексея, которые уже облачились в гидрокостюмы.

— Вы точно хотите? — спросила она, и в ее голосе звучала не тревога, а скорее практическая озабоченность. — Вода уже кусается. Пользы мало, риска много.

Ами улыбнулась, и в ее улыбке была непоколебимая уверенность, которая появилась за последние недели.

— Мы ненадолго, тетя. Просто почувствовать.

Они вошли в воду. Первый контакт кожи с жидкостью через тонкий слой неопрена был ожидаемо резким, заставляющим сделать короткий, прерывистый вдох. Холодный укол. Но уже через несколько секунд произошло нечто странное. Ожидаемой леденящей волны, которая обычно сжимает внутренности и заставляет зубы стучать, не последовало. Холод остался на поверхности, словно предупреждающий знак, но не проник внутрь.

Алексей перевел дух, ожидая спазма, но его тело отозвалось лишь легкой дрожью, больше похожей на озноб от внезапного ветерка, чем на полноценный холодный шок.

— Странно, — произнес он, глядя на Ами. — Вроде холодно, но... не очень.

Она кивнула, ее лицо было сосредоточено, она прислушивалась к собственным ощущениям.

— Да. Как будто... кожа стала толще. Или кровь горячее.

Они отплыли от пирса и нырнули. Под водой ощущения лишь усилились. Серебристая толща, обычно высасывающая тепло с безжалостной эффективностью, сегодня ощущалась просто как прохладная среда. Дискомфорт был, но он был управляемым, фоновым. Их тела работали иначе. Метаболизм ускорился, сердце билось ровно и мощно, гоняя по венам кровь, которая, казалось, действительно стала горячее.

Они плавали недолго, как и обещали. Когда они вышли на берег, их губы не были синими, а тела не била крупная дрожь. Они просто были влажными и прохладными на ощупь, как вынутое из погреба яблоко.

Кано-сан внимательно посмотрела на них, на их ровное дыхание и спокойные лица. Ее взгляд стал тяжелым и задумчивым. Она что-то понимала, что-то, что не укладывалось в ее многолетний опыт.

— Вы крепкие, — констатировала она сухо, и в ее голосе прозвучала не похвала, а констатация странного, возможно, даже тревожного факта. — Слишком крепкие для городских. Будьте осторожны. Вода не любит, когда к ее правилам не прислушиваются.

Она развернулась и пошла к дому, оставив их стоять на берегу. Алексей и Ами переглянулись. Они слышали не только слова тети, но и тот немой вопрос, что висел в воздухе. Вопрос, на который у них пока не было ответа.

Они не были «крепкими». Они становились другими. И ноябрьская вода, которая для других была пределом, для них была лишь первой, осторожной пробой сил. Первым шагом в мир, где правила диктовала уже не природа старого мира, а новая, рождающаяся в них самих.

Декабрь наступал на Осаку мягко, но настойчиво. Воздух по утрам уже подергивался ледяной дымкой, а солнце, хоть и светило ярко, почти не грело. В саду у дома Танака царила предзимняя чистота и порядок. Мистер Танака, облаченный в поношенную рабочую куртку, с методичной, почти ритуальной точностью подготавливал свои карликовые сосны и клены к зимней спячке — подвязывал ветви, утеплял корни рыжей хвойной щепой.

Ами, желая помочь, собирала в плетеную корзину облетевшие сухие ветки и прошлогоднюю листву. Движения ее были плавными, привыкшими к воде, но на суше отдававшими легкой неловкостью. Она дышала ровно, и пар от ее дыхания таял в холодном воздухе. Ее пальцы, длинные и изящные, без привычного слоя неопрена казались уязвимыми.

Она наклонилась, чтобы подхватить охапку колючих, сухих веток от обрезанной азалии. Не рассчитав усилия, потянула их на себя резче, чем нужно. Раздался тихий, но отчетливый щелчок, похожий на звук ломающейся рыбьей кости. Острая, обжигающая боль пронзила кончик пальца.

Ами ахнула и отдернула руку. Длинный, ухоженный ноготь на безымянном пальце был сломан почти под корень, заломлен вбок, обнажая болезненную розовую кожу под ним. Выступила капелька крови.

— Все в порядке? — обернулся отец, услышав ее сдавленный вздох.

— Ничего страшного, — быстро ответила Ами, засовывая палец в рот, ощущая знакомый металлический привкус крови и досаду на собственную неаккуратность. — Ноготь. Мелочь.

Отец кивнул, его лицо выражало молчаливое понимание, и вернулся к своим деревьям. Для него такие мелкие травмы были частью работы.

Весь день палец ныл, напоминая о себе при каждом движении. Ами перевязала его пластырем, стараясь не думать о неэстетичном сломе и неделе, что придется ждать, пока ноготь отрастет хоть немного.

На следующее утро, меняя пластырь, она замерла. Там, где она ожидала увидеть воспаленную, чувствительную кожу и неровный, слоящийся край ногтя, ее ждал сюрприз.

Ранка под сломом не просто затянулась — она была почти не видна, лишь едва розовела тончайшая полоска новой кожи, как будто после недели заживления. Но самое удивительное было не это. Сам ноготь… он не просто рос. Его отросший всего на миллиметр край был не тонким и гибким, а неестественно плотным, твердым и ровным, с глубоким, здоровым перламутровым блеском. Он выглядел не сломанным, а аккуратно подпиленным.