Воспоминание отпустило меня, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тихий, не утихающий шепот, рождавшийся не во внешнем мире, а в самых потаённых глубинах того, что когда-то было моей душой:

«С чего всё началось? Ах, да. С дождя, с пробки и с того вечера на кухне...»

Память, словно приливная волна, выбросила меня на другой берег времени. Из тесного, пропахшего бензином и чужими надеждами салона — в тесную, пропахшую вчерашним борщом, луком и затхлостью старого дома кухню. Тот вечер тоже был промозглым, одним из тех, что впиваются в кости и не отпускают до самого лета.

За окном хлестал весенний дождь, барабаня по подоконнику, а по стеклу ползли ручьи, отражая тусклый, желтоватый свет дешевой люстры-таблетки, купленной на распродаже в первом попавшемся гипермаркете. Воздух был густым и тяжелым, как бульон, сваренный из наших невысказанных упреков, тихого отчаяния и молчаливых обид, которые висели между нами плотной завесой.

Катя сидела напротив, уткнувшись в свой телефон. Свет экрана выхватывал из полумрака ее уставшие, осунувшиеся черты, подчеркивал глубокие тени под глазами — следы бессонных ночей и постоянной тревоги. Она была так прекрасна в этой мгле, так хрупка и одновременно сильна, что сердце сжималось от боли и стыда. Прекрасна и недостижима, как тот теплый, яркий, успешный мир за другими, чужими окнами.

— Опять сверхурочные? — ее голос прозвучал глухо, без интереса, без надежды. Просто констатация факта. Риторический вопрос, на который мы оба знали ответ.

— Нет, — я отхлебнул остывший чай, в котором уже плавали темные хлопья заварки. — Просто пробка была жуткая. На выезде с проспекта авария.

— На семнадцать тысяч рублей пробка, — она не подняла глаз от телефона. Ее палец бесцельно, с каким-то отчаянием листал ленту соцсетей, где жизнь других людей казалась такой яркой, успешной, отлаженной. — На семнадцать. А за квартиру надо платить двадцать пять. И за коммуналку еще семь.

Молчание. Его нарушал только мерный, словно отсчитывающий последние секунды чего-то важного, тиканье часов-ходиков и завывание ветра в щели старой, перекошенной деревянной рамы. Этот сквозняк был нашим постоянным, незваным сожителем. Он гулял по комнате, цеплялся за пятки холодными лапами, напоминая, что мы не можем позволить себе даже нормальные пластиковые окна, чтобы сохранить то скудное тепло, за которое так дорого платим.

Я чувствовал, как по спине ползет знакомое, липкое, холодное чувство вины. И полнейшей беспомощности. Я, магистр океанологии, человек, способный часами рассказывать о сложнейших течениях Куросио или о математических моделях образования волн-убийц, не мог объяснить, почему в конце месяца у нас снова не сходились жалкие цифры в нашем бюджете. Мои знания были бесполезны в этой войне за выживание.

— Кать, — начал я, голос мой звучал сипло и неуверенно. — Я знаю, что трудно. Но я ищу варианты. Постоянно рассылаю резюме...

Но она меня опередила. Она не хотела слушать оправданий.

— Знаешь, мне звонил сегодня Максим. Из моего отдела. — Она наконец отложила телефон на стол, и он лег с тихим стуком, похожим на удар молотка. Она посмотрела на меня. В ее глазах не было злости. Только усталая, бесконечная, вымораживающая душу усталость. — Его брат как раз в «Нефтегазе» работает, в логистике. Им как раз нужны водители на север. На вахту. Зарплата… — она назвала сумму, от которой у меня перехватило дыхание и закружилась голова. Таких денег я в жизни не видел. — У тебя же права есть. И стаж водительский.

Она произнесла это не как предложение, не как возможность. Как приговор. Как единственно возможный, безрадостный, но реальный выход из тупика, в который мы уперлись лбом.

— Катя, я… я океанолог, а не дальнобойщик, — попытался я возразить, но звучало это жалко, слабо и неубедительно даже для моих собственных ушей. — Это же совсем другое. И на полгода уехать...

— Ты кто угодно, Алексей! — в ее голосе впервые за этот вечер прорвалась сталь, отточенная годами разочарований. — Ты умный, ты образованный, черт возьми! Ты можешь разобраться в чем угодно! Но ты упрямо продолжаешь быть… этим. — Она резким, отчаянным жестом обвела рукой нашу убогую кухню: потертый линолеум, дребезжащий холодильник, занавески, купленные еще ее мамой. — Мы не выбираем, кем нам быть в мечтах. Мы выбираем, как выживать здесь и сейчас!

Она встала, стул противно заскрипел по полу. Она подошла к окну, отвернувшись от меня, и смотрела на струи дождя, на мокрый асфальт.

— Я устала, Лекс. Я устала до смерти. Я устала считать копейки, откладывать на новые сапоги полгода, проверять цены в каждом магазине. Устала смотреть на эти вечные пятна сырости на обоях. Я хочу ребенка. Хочу нормальную квартиру, где тепло и не дует. Хочу не бояться, что завтра нам отключат свет или не на что будет купить хлеб. Разве это слишком много? Разве я прошу дворцов?

Её слова висели в воздухе, тяжелые и точные, как булыжники. Они не просто звучали — они возводили между нами невидимую, но непреодолимую стену. Высокую и толстую. На моей стороне этой стены были мои мечты, моя гордость, мое упрямое, глупое нежелание сдаваться, моя вера в чудо. На её — усталость, страх, горечь и суровая, беспощадная реальность, которая давно уже отучила ее верить в сказки.

Я смотрел на её спину, на знакомый, любимый до боли изгиб шеи, и с леденящим ужасом понимал, что теряю её. Прямо сейчас, в эту самую секунду, песок уходит из-под ног, и ее уносит течением. Я должен был что-то сказать. Объяснить. Упасть на колени и пообещать все исправить, найти выход, стать другим.

Но я просто сидел. Скованный своим страхом, своей нерешительностью. Молча. Упиваясь своим поражением, как мазохист. Проклятое слово «неудачник» звенело у меня в висках, сливаясь с тиканьем часов, и я знал, что она права. Во всем права.

Архант, Последний Архонт, медленно провел по голове одним из щупалец, словно стирая невидимую влагу, которой не могло быть в толще воды. В глубине океана не бывает слёз. Их безразлично смывает вечная вода. Но память о том давнем вечере, о том гнетущем молчании, о стене, выросшей на кухне в хрущевке, жгла его тысячелетнюю душу куда сильнее, чем любая подводная лава или жар гидротермальных источников.

Это было началом конца, — прошелестело в его сознании голосами миллионов погибших. Не аномалия, не пробуждение магии, не падение метеорита. Именно это. Моё молчание за столом на той кухне. Моя неспособность выбрать её, а не свои сломанные мечты. Это и был тот первый крошечный камешек, что сорвался со склона, покатился вниз и вызвал лавину, снесшую в итоге целый мир.

Память – ненадежный, коварный союзник. Она прячет большие катастрофы, войны и гибель империй в мелких, ничтожных деталях. Я забыл лица многих, кого убил, стирал с лица земли целые города. А я помню пыль. Ту самую.

Пыль в луче света. Одинокий, тощий, почти осязаемый луч, пробившийся сквозь грязное, в разводах окно читального зала бывшей публички, ныне — унылого городского архива. Он падал прямо на клавиатуру старого, потрепанного компьютера, подсвечивая миллионы кружащихся в немом, безумном танце пылинок. Они были похожи на микрокосмос, на галактику в процессе рождения. Я задержал на них дыхание, боясь спугнуть. В тот миг они казались куда живее и свободнее меня.