— Зато теперь у нас есть все, чтобы эту легенду сделать былью, — ответил он, и его взгляд был устремлен туда же — в темноту, где их ждал «Синсё-мару». — Осталось всего ничего. Найти золото сёгуна.

Их тени на стене комнаты сливались воедино — двое авантюристов, два оборотня, два Танаки, готовые перепахать дно океана в поисках билета в собственное будущее.

Спустя тысячелетия я смотрю на эту сцену из своего вечного настоящего и не могу не усмехнуться горькой усмешкой. Два ребенка, играющие в пиратов, одержимые мечтой о сундуке с золотом, даже не подозревали, что истинное сокровище уже было у них в руках. Их связь. Их дар. Та самая сила, что позволила бы им построить новый мир, не воруя обломки старого. Но мы всегда были слепы. Мы всегда искали оправдания своим предательствам, прикрывая их высокими целями. «Ради будущего», «ради выживания», «ради нас двоих». Мы крали не только имена и лица. Мы крали само будущее, закапывая его в ил вместе с ржавыми монетами сёгунов. И я, последний свидетель, храню этот стыд. Ибо именно с этих невинных, почти комедийных афер и начался наш долгий путь к одиночеству. Путь, где каждый украденный документ, каждая проданная ложь были кирпичиком в стене, отгораживающей нас не от людей, а от самих себя. От той последней черты, за которой мы перестали быть кем-либо, став лишь тенями в воде, вечно ищущими то, что сами же и похоронили.

Свежий оттиск на официальном бланке пах офсетной краской и бездушной законностью. Алексей провёл пальцем по чуть шероховатой поверхности, где строгими иероглифами было выведено: «Танака и Танака». Рядом лежала печать — недорогой деревянный штамп с резной ручкой, тот самый «инкан», превращающий любую бумагу в приказ или обязательство. Он сжимал его в ладони, чувствуя холодок полированного дерева. Этот кусок дерева и лист бумаги были прочнее любой брони. Они были его щитом. Щитом, отгораживающим хрупкую легенду Кейджи Танаки от враждебного мира.

— Солидно, — произнесла Ами, перебирая папку с идентичными комплектами документов. Её голос был спокоен, но в уголках губ пряталась тень усталой гордости. Операция «Спасение Кейджи» переходила в новую фазу. — Теперь мы официально существуем. Можем открывать счета, подписывать контракты, арендовать оборудование...

— ...и платить налоги, — с лёгкой, едва уловимой иронией закончил Алексей, всё ещё не отрывая взгляда от печати. Его палец нащупал на её торце вырезанные зеркально знаки — его новое имя. Не его. Её. Фамилию.

Ами фыркнула, отложив папку.

— Это плата за вход в большой мир. Мир, где тебе не будут задавать лишних вопросов, если у тебя есть правильные бумаги. Но есть кое-что, что сделает наш щит ещё прочнее.

Она посмотрела на него прямо, и он почувствовал лёгкий укол тревоги. Новые планы Ами всегда были продуманны, но неизменно вели его вглубь лабиринта лжи.

— Образование, — сказала она просто. — Президент успешной компании, даже маленькой, не может быть человеком без высшего образования. Особенно в Японии. Особенно в сфере, связанной с морем. Твоя... его биография рыбака — это романтично, но для переговоров с банкирами и страховщиками нужен диплом. Солидность. Вес.

Мысль была ошеломляющей в своей очевидности и чудовищности. Он, Алексей Петров, кандидат наук, невостребованный гений российской океанологии... и он же, Кейджи Танака, должен был заново садиться за парту. Чтобы доказать, что он знает то, что уже знал.

— У Кейджи его нет, — констатировал он, откладывая печать. Она легла на стол с тихим, но весомым стуком.

— Именно поэтому ты должен его получить. Это идеальное прикрытие. Ты будешь изучать то, в чём и так силён. Океанологию. Для тебя это будет формальностью. А для всех остальных — ещё одним кирпичом в стене твоей безупречной легенды.

Он молча смотрел в окно, где серое зимнее небо Осаки давило на крыши домов. Образование. Лекции. Зачёты. Сокурсники. Новый пласт сложнейшей игры, где любая оплошность, любая слишком глубокая профессиональная ремарка могла выдать в простом японском парне учёного с тысячьюлетним опытом.

— Когда? — спросил он, уже чувствуя, как в его сознании пробуждается холодный, аналитический механизм, тот самый, что когда-то помогал ему рассчитывать течения, а теперь был настроен на вычисление рисков социального инжиниринга.

— Общий вступительный экзамен — через неделю. Тринадцатого января.

Срок был смехотворно коротким для любого нормального человека. Но не для него. Он уже чувствовал, как его разум, этот совершенный инструмент, откладывает в сторону эмоции и начинает настраиваться на новую задачу. Не украсть личность. Не подделать документы. Сдать экзамен. Получить диплом. Укрепить щит.

Он кивнул, взгляд его стал остекленевшим, устремлённым внутрь себя.

— Хорошо. Потребуется мне найти всё, что нужно. Учебники, программы, пробные тесты за последние пять лет.

Его голос звучал ровно, почти механически. Алексей Петров отступал, уступая место холодной, безэмоциональной логике Арханта, который видел в этом лишь необходимый тактический ход.

Ами улыбнулась — улыбкой не подруги, а стратега, чей план начинает обретать форму.

— Уже ищу.

Алексей снова взял в руки печать компании. «Танака и Танака». Два имени. Две жизни. Две маски, которые ему предстояло носить одновременно. Бумажный щит требовал не только чернил, но и пота. И он был готов его заплатить.

Стандартный номер в дешёвом отеле у вокзала стал похож на штаб перед решающим сражением. По стенам, вместо карт сражений, были развешаны распечатанные формулы и схемы океанических течений. В центре — ноутбук, единственный источник света в комнате, его холодное свечение выхватывало из полумрака лицо Алексея, осунувшееся за несколько бессонных дней.

Его дар был иным, не магическим всезнайством, а сверхъестественной способностью к анализу и систематизации. Он не впитывал знания из бумаги силой мысли. Он строил их, кирпичик за кирпичиком, создавая идеально упорядоченную цифровую вселенную.

На экране одновременно были открыты десятки вкладок: официальный сайт Университета Осаки, портал с учебными материалами, электронные библиотеки. Его пальцы летали по клавиатуре, отыскивая, скачивая, сортируя. Он не читал книги — он проводил над ними стремительные спецоперации. Текст пролистывался со скоростью, недоступной обычному человеку, взгляд выхватывал ключевые термины, формулы, определения. Мгновенно оценивалась структура материала, его сложность и место в общей мозаике знаний.

Затем начиналась главная работа. Он создавал не конспекты, а сложнейшие интеллект-карты, где каждая тема была узлом, опутанным паутиной взаимосвязанных и перекрёстных ссылок. Физическая химия морской воды связывалась с динамикой волн, биология планктона — с химическим составом глубинных течений. Он не заучивал — он выстраивал безупречную логическую конструкцию, где каждый факт находился на своём месте и был подкреплён десятками других. Эта кристаллическая решётка знаний сохранялась одновременно в двух местах: в его собственном, натренированном сознании и в зашифрованном облачном хранилище, том самом, что он начал наполнять ещё на «Колыбели», и которое стало его личным «Чёрным ящиком» знаний о старом мире.

Но за такую скорость и точность приходилось платить. Его дар был не магией, а инструментом, работавшим на пределе возможностей его изменившейся биологии. И каждый раз он выжимал себя досуха.

К концу первого дня подготовки его голова раскалывалась. Боль была не резкой, а тугой, давящей, будто черепную коробку медленно заполняли свинцом. Ночь не приносила облегчения. Сон был беспокойным, его мозг, даже отдыхая, продолжал раскладывать по полочкам полученную информацию, и Алексей просыпался с уже знакомой, фоновой лёгкой головной болью, как с похмелья после интеллектуальной пьянки.

Каждое утро начиналось с этой боли и новой порции данных. Он пил дешёвый кофе из вендингового аппарата в холле, глотал обезболивающее и снова садился за экран. К вечеру давление нарастало. Боль из фоновой превращалась в навязчивую, пульсирующую, мешающую сфокусироваться. Свет от монитора начинал резать глаза, а тиканье часов на стене звучало как удары молота.